Зверь Первый — Голод

      На четвёртое утро дороги Элоди проснулась от того, что у неё окончательно затекла шея.       Девушка не сразу поняла, где находится. Сначала она почувствовала жёсткий матрас, слишком короткий для удобства; потом — запах дешёвого мыла, остывшей золы и сырой шерсти; потом — тупая боль в пояснице, в плечах, в ногах, словно перед этим её не уложили спать, а старательно переломали и собрали заново.       Она открыла глаза.       Низкий потолок постоялого двора. Тусклый свет в щели ставней. В соседней комнате кто-то уже ходил — было слышно тяжёлые шаги, скрип половиц, короткий кашель. На стуле у кровати лежало её платье, аккуратно сложенное накануне, и плащ, до сих пор пахнущий дымом двух последних ночёвок.       Элоди медленно села и прикрыла глаза.       Если бы кто-то сказал ей чуть больше недели назад, что она будет считать постоялый двор удачей, она бы вежливо улыбнулась и решила, что собеседник либо пьян, либо намеренно груб. Теперь же сам факт, что ей достались четыре стены, крыша и соломенный тюфяк вместо голой земли, казался почти роскошью.       Она потёрла ладонью лицо, собираясь с духом. Жаловаться было стыдно. Не после Серого Предела. Не после людей в гарнизоне, потерявших дома, родных и даже имена тех, кого уже никогда не смогут похоронить. Её боль была мелкой, почти неприличной в сравнении с чужой бедой. Но тело всё равно оставалось телом: оно ныло, уставало, мёрзло по ночам и с каждым днём всё меньше понимало, за что его так наказывают.       Она оделась, убрала волосы в косу и спустилась вниз.       Киран уже сидел за столом у окна с кружкой чего-то горячего и, казалось, чувствовал себя лучше, чем имел на это право. Ушибы ещё выдавали его — он двигался осторожнее, чем хотел показать, и время от времени почти незаметно морщился, когда поворачивался слишком резко, — но в остальном выглядел так, будто подобные путешествия были частью его привычной жизни.       Ландри стоял у двери, проверяя ремни на сумке. Прямой, спокойный, собранный. На нём не было ни следа усталости, хотя Элоди только теперь заметила: спал он мало, а ел ещё меньше.       Иногда ей казалось, что дорога не утомляет его вовсе. Словно он принадлежал ей больше, чем любому дому.       Киран поднял глаза, посмотрел на Элоди и отсалютовал кружкой.       — Как спалось, леди?       — Лучше, чем вчера, — ответила она и села напротив.       Трактирщик — круглолицый мужчина с засаленным передником, который встретил их накануне — тут же подошёл к столу и сразу выпрямился.       — Доброе утро, молодая госпожа. Что желаете на завтрак?       — Хлеба и молока, если есть.       — Сейчас принесу. Свежее, с утра надоили.       Он поклонился — не низко, но почтительно — и поспешил на кухню.       Киран проследил за ним взглядом и усмехнулся.       — Вот это я понимаю — сила происхождения. Мне он вчера швырнул миску так, что половина расплескалась.       — Возможно, ты ему просто не понравился.       — Возможно, я ему не заплатил заранее.       Элоди невольно улыбнулась.       Ландри всё ещё стоял у двери. Он затянул последний ремень, проверил пряжку и только потом подошёл к столу. Сел не рядом с ними — чуть поодаль, у края скамьи.       Трактирщик вернулся с подносом: хлеб, кувшин молока, кусок сыра. Поставил перед Элоди, снова поклонился. Кирану плеснул в кружку из того же кувшина — без церемоний.       — Вам что-нибудь? — спросил трактирщик, глядя на Ландри с лёгким напряжением.       — Нет.       Один слог. Без объяснений. Трактирщик кивнул и поспешил прочь.       Киран посмотрел на спутника, потом на свою кружку, потом снова на него.       — Ты вообще ешь?       — Достаточно.       — Достаточно — это сколько? Раз в три дня?       Ландри не ответил. Он смотрел в окно, на дорогу, где уже начали двигаться первые повозки.       Киран отпил из кружки. Помолчал. Потом как бы невзначай произнёс:       — Знаешь, я всю жизнь думал, что самые опасные люди — те, кто много говорит. Оказывается, я ошибался.       Ландри перевёл на него взгляд. Короткий. Нечитаемый.       — Самые опасные, — продолжил Киран, не отводя глаз, — те, кто молчит. Потому что никогда не знаешь, что у них на уме. А когда не знаешь — приходится гадать. А гадать — это всегда проигрыш.       Он сказал это легко, почти лениво, но Элоди уловила в его голосе что-то ещё. Не вызов. Не насмешку. Что-то более тонкое. Как будто он не просто говорил — а проверял. Бросал камень в воду и смотрел, пойдут ли круги.       Ландри держал его взгляд ещё мгновение. Потом отвернулся к окну.       — Тогда не гадай.       Киран коротко усмехнулся себе под нос и снова отпил из кружки.       — Ты дразнишь его, — сказала Элоди тихо, когда они вдвоем подходили к лошадям.       Киран перевёл на неё взгляд.       — Дразню?       — Ты его проверяешь. Ищешь где подцепить.       — А если я просто пытаюсь понять, кто он?       — Тогда бы ты задавал другие вопросы.       Киран помолчал. Потом негромко рассмеялся.       — Вы, леди Элоди, слишком много всего замечаете.       Они выехали рано и к полудню уже оставили за спиной тракт, которым шли обозы торговцев. Чем дальше на юг, тем явственнее менялся мир.       Серая земля вокруг Серого Предела постепенно уходила. Вместо голых, продуваемых ветром пустошей появились рощи, потом целые полосы леса; дорога стала мягче, колеи — глубже, воздух — влажнее. К полудню над ним уже висел запах тёплой воды и листвы, а к вечеру Элоди впервые услышала реку задолго до того, как увидела её: широкий, тяжёлый шум, не похожий ни на ручей, ни на прибой, — постоянное движение огромной массы воды, идущей куда-то с уверенностью, которой можно было позавидовать.       Она ехала молча, стараясь держаться в седле так, будто всю жизнь только этим и занималась. На деле же внутренняя сторона бёдер горела, пальцы болели от поводьев, а спина просила пощады. Но Элоди не жаловалась. Только иногда, когда мужчины уезжали чуть вперёд и не могли её видеть, позволяла себе коротко выдохнуть сквозь зубы и ненадолго ослабить спину.       Киран пару раз оглянулся, будто хотел что-то сказать, но удержался.       Это Элоди оценила.       Ближе к вечеру они остановились у придорожной харчевни — низкого, закопчённого строения с конюшней, в которой пахло сеном, потом и навозом. Хозяйка подала им густую рыбную похлёбку, тёмный хлеб и кислое пиво. Элоди ела молча и с таким аппетитом, с каким в доме её отца никогда не ела бы: дорога быстро учила благодарности.       — Сколько ещё? — спросил Киран, когда на столе остались только крошки и пустые миски.       Ландри поднял взгляд.       — Завтра к полудню должны быть на месте.       Наёмник откинулся на скамью, повёл плечом, будто устраиваясь поудобнее. Затем посмотрел на Ландри — долго, внимательно, как смотрят на задачу, которую хотят решить во что бы то ни стало.       Излучье раскинулось у широкого изгиба реки — не тесно, не бедно, а с уверенной неторопливостью места, которое давно стоит на своём и знает себе цену. Река здесь шла медленнее, тяжело и полно, неся на себе плоты из связанных брёвен; у берега чернели лодки, на низких помостах сушились сети, возле амбаров высились аккуратные штабеля леса. Воздух был пропитан водой, смолой, рыбой, влажной землёй и дымом.       После Серого Предела это место казалось почти невероятным.       А ещё здесь было шумно. Живые голоса — не плач, не крики раненых, не глухая подавленность гарнизона, а обычный, повседневный гул работы. Мужчины разгружали лес, ругались, смеялись, перекидывали друг другу канаты; женщины торговали у пристани рыбой и хлебом; дети носились вдоль берега так беспечно, будто в мире не существовало ни Зверя, ни разрушенного города.       Элоди ощутила почти стыдный прилив облегчения.       Жизнь не закончилась. Где-то она всё ещё была вот такой: занятой собой, устойчивой, полной мелких дел и забот.       Ландри не задержался у пристани. Проехал через главную улицу, мимо лавки бондаря, мимо корчмы, мимо дома старосты, даже не спросив дорогу. На развилке свернул направо, потом ещё раз, и, чем дальше они ехали, тем реже становились дома.       Тот, к которому привёл их Ландри, стоял на самой окраине, почти у кромки леса. Хороший, крепкий, под новой крышей. Во дворе лежали аккуратно сложенные дрова, висела сеть, на перекладине сушилось бельё, у стены стояли бочки. Не богатство, но достаток, добытый трудом и бережливостью.       Ландри спешился первым.       Из дома вышла женщина.       Она была высокая, широкоплечая, с усталым, прямым лицом и собранными на затылке светлыми волосами, в которых уже виднелись серебряные нити. На ней был простой тёмный передник поверх серого платья; руки — сильные, рабочие. Она не испугалась вида трёх чужих всадников. Только сразу стала настороженной.       — Чем могу помочь? — спросила она.       Ландри подошёл ближе.       — Ты Матильда?       Женщина чуть сузила глаза.       — Смотря кто спрашивает.       Элоди увидела, как взгляд Ландри задержался на ней всего на один удар сердца — и этого оказалось достаточно. В его лице ничего не изменилось, но он произнёс следующее с той самой спокойной уверенностью, которая уже начинала действовать на нервы даже ей:       — Нужно поговорить с тобой. Это важно.       — Для вас, может быть, — Матильда скрестила руки на груди. — Я вас не знаю.       Из-за дверного косяка выглянул мальчик лет восьми, светловолосый, веснушчатый, и тут же спрятался обратно, заметив чужих. Следом мелькнула девочка постарше, с тем же упрямым подбородком, что у матери.       Элоди слезла с лошади.       — Простите за внезапный визит, — сказала она как можно мягче. — Моё имя Элоди. Это Ландри. А это Киран. Мы не хотим причинить вам беспокойство, но действительно пришли по важному делу.       Матильда перевела взгляд на неё. На одно мгновение её лицо смягчилось — не от доверия, а от того, что перед ней стояла не шайка вооружённых мужчин, а молодая женщина в дорожном плаще, усталая, пыльная и явно не привыкшая к сельским дворам. Но потом настороженность вернулась.       — Говорите.       — Лучше внутри, — сказал Ландри.       Матильда усмехнулась без улыбки.       — Не думаю.       Киран тихо фыркнул, и Элоди почти услышала его невысказанное: «справедливо».       В итоге они говорили на дворе, под тенью навеса, где сохли сети. Матильда слушала стоя, не предложив им ни сесть, ни войти. С каждым словом её лицо становилось всё более закрытым.       Ландри объяснил всё коротко и сухо. Элоди добавила несколько слов о том, что Ландри уже нашёл её и Кирана. Сам же наемник, к удивлению Элоди, молчал.       Когда они закончили, Матильда посмотрела на них так, будто услышала не просьбу, а плохо продуманную шутку.       — Нет, — сказала она.       Элоди не ожидала согласия, но прямота отказа всё равно прозвучала резко.       — Вы не понимаете... — начала она.       — Нет, это вы не понимаете, — Матильда даже не повысила голос. — У меня пятеро детей. Пятеро. Старшему семнадцать, младшей пять. Муж умер пять лет назад на реке. Дом я держу одна. Работаю с утра до ночи. Детей я не брошу. И с чужими людьми не поеду.       Элоди почувствовала, как внутри поднимается беспомощное раздражение. Не на Матильду — на ситуацию, на то, что никакие правильные слова здесь не годились. Перед ними стояла не трусливая женщина, которую можно устыдить. Перед ними стояла мать. И её отказ был не слабостью, а самой естественной вещью на свете.       Из дома снова выглянул тот же мальчик. Теперь за его плечом маячила маленькая девочка с лентой в волосах, сонно прижимавшая к груди тряпичную куклу. Матильда, не оборачиваясь, сказала:       — Лис. Ада. В дом.       Дети исчезли сразу.       Элоди сглотнула.       — Если дело в детях, — сказала она осторожно, — можно устроить так, чтобы за ними присмотрели. В городе есть приют…       Матильда посмотрела на неё с таким холодным изумлением, что Элоди замолчала на полуслове.       — В приют? — повторила она тихо. — Моих детей?       Ошибка была настолько явной, что Элоди почувствовала, как к лицу приливает жар.       — Простите. Я сказала глупость.       Матильда не смягчилась, но и не отвернулась. Элоди перевела дыхание.       — У моего отца большой дом в столице, — сказала она уже твёрже. — Он королевский советник. В доме есть свободные комнаты, штат слуг и учителя для младших родственников, которые живут у нас время от времени. Если вы согласитесь поехать с нами, я могу поручиться, что ваших детей примут у нас. Всех пятерых. Им дадут жильё, еду, одежду, присмотр. Никто не станет обращаться с ними как с обузой.       Матильда смотрела на неё молча.       Элоди продолжила, потому что теперь уже не могла остановиться:       — Я сама напишу отцу. И не только отцу — управляющему, экономке, гувернёру. Я прослежу, чтобы всё было устроено как следует. И если вы захотите, вы сможете получить письменное обязательство, что дети остаются под покровительством моего дома до вашего возвращения.       Впервые с начала разговора что-то изменилось в лице Матильды. Не согласие. Не доверие. Но колебание — маленькое и едва заметное.       — Почему вы это делаете? — спросила она.       Элоди на миг растерялась.       — Потому что вы правы, — сказала она. — Никто не вправе просить мать уйти от детей и не предложить им ничего взамен. И потому, если вы действительно можете помочь остановить Зверя, то ваши дети заслуживают шанса жить в мире, где он не придёт и за ними тоже.       Матильда отвела взгляд.       Киран, всё это время молчавший у столба навеса, наконец шевельнулся.       — Даже если дети будут в безопасности, — произнесла женщина после паузы, — кто сказал, что я обязана ехать? Я не просила быть вашим… Источником. Я вообще никогда до этого не слышала этого слова.       Элоди повернулась к Ландри.       Ещё мгновение назад она надеялась, что теперь он заговорит осторожнее. Может быть, приведёт доводы, пообещает защиту, объяснит необходимость. Что угодно — лишь бы не ломать тот хрупкий сдвиг, который им удалось получить.       Ландри заговорил спокойно:       — Потому что отказ в таком деле может быть расценён как преступление против короны.       Тишина наступила мгновенно. Даже где-то в доме, как показалось Элоди, стих детский шёпот.       Матильда медленно подняла на него глаза.       — Что?       Элоди почувствовала, как внутри всё сжалось.       — Ландри, — тихо сказала она.       Матильда смотрела на него долго, неподвижно. В её лице не было страха — только холодная, тяжёлая ярость человека, загнанного в угол и прекрасно это понимающего.       Элоди заметила, как Киран чуть подался вперёд, не сводя глаз с Ландри. В его взгляде теперь не было ни привычной насмешки, ни ленивого веселья. Что-то другое — более тёмное, сосредоточенное, почти жадное. Будто именно эта внезапная, безжалостная прямота ударила в него сильнее любой улыбки.       Элоди отвела глаза.       — Я не угрожаю вам, — сказал Ландри. — Я просто сообщаю последствия.       — Это и есть угроза, — ответила Матильда.       — Возможно.       Слово прозвучало почти мягко. От этого стало ещё хуже.       Элоди шагнула вперёд.       — Мы можем всё устроить достойно, — проговорила Элоди торопливо, пока Матильда не успела ответить Ландри тем, что потом не простит себе сама. — Я сегодня же напишу отцу. У нас есть люди в ближайшем городе — через них письмо уйдёт с гонцом. Если хотите, мы дождёмся ответа здесь, в Излучье. Ваши дети уедут только с теми, кого вы увидите сами. Вы сможете поговорить с ними, задать любые вопросы, получить бумаги с печатями — всё, что нужно. Никто не заберёт их силой. И никто не увезёт вас, пока вы не будете уверены, что с ними всё в порядке.       Матильда перевела дыхание. Ярость в её лице не исчезла, но обрела направление. Теперь женщина смотрела не только на Ландри, а на всех троих — будто решала, кого из них можно ненавидеть, кому верить, и не одно ли это и то же.       — Если вы солгали… — начала она. Элоди почти с облегчением поймала её взгляд.       — Я не солгала.       Долгое мгновение никто не двигался. Потом Матильда коротко кивнула — не им, а собственному рассудку.       — Хорошо. Пишите.