Зверь Первый — Голод

      Камелия показалась на закате.       Деревня лежала в складке между двумя холмами, как монета, забытая в кармане. Невеликая — домов шестьдесят, может, семьдесят. Каменные стены, соломенные крыши, дым из труб. Овечьи загоны тянулись по склонам, и блеяние доносилось отовсюду. Тонкое, жалобное, бесконечное.       Ландри вёл их без колебаний по тропе, мимо первых домов, к площади.       — Крупное поселение, — заметила Элоди, оглядывая деревню.       — Крупное? — Киран окинул взглядом покосившиеся крыши. — Леди Элоди, тут кур больше, чем людей.       — Триста душ. По меркам предгорий почти город.       — По меркам предгорий и я — король.       Матильда фыркнула. Элоди не удостоила его ответом, но уголок её рта всё же дрогнул.       Они спустились к околице. Пахло дымом, навозом и чем-то травяным — горькие горные травы, которые сушили пучками под крышами. Несколько женщин у колодца подняли головы, проводили их настороженными взглядами. Дети выглядывали из-за заборов. Собака залаяла и тут же замолчала, поджав хвост.       Киран привык к тому, как на них смотрели в тех деревнях, которые они проезжали. Четверо верховых — это событие. Ландри впереди — это вопрос. Потому что Ландри выглядел так, как не должен выглядеть человек на пыльной дороге в предгорьях.       Женщины у колодца смотрели на него, и Киран точно знал, о чём они думают. Он думал то же самое в той караульной, когда увидел его впервые.       Площадь, если это можно было назвать площадью, представляла собой утоптанный пятачок земли между храмом и рынком. Храм был маленький, каменный, с покосившейся влево колокольней. Рынок в три ряда деревянных прилавков, сейчас пустых.       Они спешились. Элоди заговорила с женщиной по имени Агнес, которая выглядела старшей. Матильда осматривалась, прикидывая, где можно устроиться на ночь. Ландри стоял неподвижно, и Киран видел, как он смотрит — не на людей, не на дома. На храм.       Нет. Не на храм.       На дверь храма, которая медленно открывалась.       Он вышел оттуда, как выходят из-под земли, медленно, щурясь на свет закатного солнца. Худой. Даже тощий. Высохший, как стебель прошлогодней травы, забытый в поле. Ряса висела на нём, как на вешалке, и была заштопана столько раз, что оригинальную ткань можно было только угадывать.       Старик. Лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы длинные и спутанные, давно не знавшие гребня, борода клочковатая, неровная.       Но глаза…       Они были другие. Яркие, горящие, как угли в потухшем костре — всё серое, всё мёртвое, а внутри — жар. Они смотрели на Ландри, и в них было что-то, от чего Кирану стало не по себе.       Узнавание.       — Я знал, — проговорил старик. Голос — хриплый, надтреснутый, но твёрдый. — Я знал, что ты придёшь.       Он сделал шаг вперёд. Ещё один. Потом его нога зацепилась за порог, через который он переступал, наверное, тысячу раз, и он чуть не упал. Выпрямился. Не смутился.       — Единый обещал мне своего лучшего Воина! Ни одно порождение Многоликого не сможет победить Его!       Тишина. Женщины у колодца переглянулись. Дети за заборами притихли. Кто-то из местных мужчин, проходивший мимо с вязанкой дров, остановился, посмотрел на старика, вздохнул и пошёл дальше. Привычно.       Киран покосился на Ландри. Чего он ожидал? Смущения? Раздражения? Хотя бы удивления?       Ничего. Ландри смотрел на старика спокойно, оценивающе.       Старик стоял перед ним с горящими глазами, с верой, которая держала его на ногах шестьдесят с лишним лет, а Ландри, похоже, просто считал.       «Четвёртый», подумал Киран. «Для него это просто четвёртый Источник».       — Меня зовут отец Леру, — добавил старик. Он подошёл ближе и поклонился Ландри.       Ландри не поклонился в ответ. Не протянул руку. Не произнёс ничего из того, что говорят нормальные люди, когда перед ними падает старик.       Лишь кивнул:       — Хорошо. Собери вещи. Выезжаем на рассвете.       И отвернулся.       Киран смотрел, как старик стоит на площади. Один, с мокрыми глазами, с дрожащими руками, с верой, которая только что получила подтверждение. И улыбается.       Ночлег устроили в доме старосты.       Агнес не предложила, это Матильда попросила. Коротко, без лишних слов, как женщина, которая знает, что сейчас нужно. Агнес посмотрела на четверых усталых, пыльных людей, на лошадей, которым тоже нужен был отдых, и согласно кивнула:       — Сарай для лошадей. Дом для вас. Ужин с меня.       Дом был простой — одна большая комната с очагом, лавки вдоль стен, стол посередине. Пахло дымом и сушёными травами. Агнес поставила на стол миски с похлёбкой, хлеб и кувшин с водой.       Они ели молча. Леру — быстро, жадно, как человек, который забыл поесть днём. Матильда — медленно, методично. Элоди — аккуратно, маленькими кусками. Киран — не глядя, не задумываясь.       Ландри почти не притронулся к еде. Сидел у края стола, смотрел в огонь.       Киран смотрел на него. На линию шеи над воротником. На тонкие пальцы, лежащие на столе. На четкий профиль, как будто вырезанный из камня.       «Интересно», думал он, «какой звук вырвется из этого горла, если провести по нему губами. Как изменится это лицо, если запустить пальцы в волосы и потянуть. Сохранит ли он этот ледяной контроль, если прижать его к стене и заставить почувствовать, насколько Киран хорош в таких делах».       Он отвёл взгляд.       Ночью Леру рассказал притчу.       Они сидели у очага. Все пятеро. Ландри, к удивлению Кирана, не ушёл в темноту. Сидел чуть в стороне, у края светового круга, и лицо его было наполовину освещено, наполовину нет.       Леру говорил. Не проповедовал, именно говорил, тихо, как говорят перед сном, когда огонь догорает.       — Был человек, который жил у стены.       Киран подумал: «ну вот, началось».       — Стена была высокая. Выше деревьев, выше башен. Человек не знал, что за ней. Никто не знал. Но каждое утро из-за стены доносился звук — тихий, далёкий, похожий на голос.       Леру замолчал. Поднял руку и указал на небо.       — Человек мог уйти. Мог построить дом подальше, жениться, завести детей, забыть про голос. Многие так делали. Но этот человек — не мог. Каждое утро он приходил к стене и слушал.       — И что? — спросила Элоди.       Леру посмотрел в её яркие глаза, горящие в свете очага, и продолжил:       — Он начал строить лестницу. Из всего, что находил. Люди смеялись. Говорили — стена бесконечна, ты не перелезешь. Он строил. Годы. Десятилетия. Лестница росла, а он старел.       Тишина. Треск огня.       — Однажды он добрался до верха. Старый, сломанный, с кровью на руках. Посмотрел вниз, за стену. И знаете, что он увидел?       Никто не ответил.       — Ничего. За стеной не было ничего. Пустое поле. Тишина. Голос, который он слышал каждое утро, — это было эхо. Его собственное дыхание, отражённое от камня.       Киран ждал морали. Ждал «но он не жалел» или «и тогда он понял».       Леру молчал.       — И?       — И ничего. Он спустился. Разобрал лестницу. И на следующее утро пришёл к стене снова.       — Зачем?       Леру улыбнулся.       — Потому что голос не прекратился.       Все молчали.       Элоди смотрела в огонь. Матильда на Леру. Ландри сидел неподвижно.       А Киран думал о стене.       Не о той, из притчи. О своей.       Много позже, когда Элоди уснула, свернувшись у очага, а Матильда накрыла Леру плащом, Киран лежал на лавке и смотрел в потолок.       Шаги. Тихие, почти беззвучные. Ландри.       — Ты вообще спишь?       Пауза.       — Мало.       — Мало — это сколько?       — Достаточно.       Киран усмехнулся.       Тишина. Ландри стоял где-то рядом, и Киран чувствовал его присутствие.       — Притча того старика. Ты слушал?       — Да.       — И что думаешь?       Пауза. Длинная.       — Он строил лестницу не в ту сторону.       Киран приподнялся на локте. Темнота. Неподвижный, четкий силуэт.       — Что это значит?       Но Ландри уже уходил. Тихие шаги смолкли.       Деревня провожала Леру так, как провожают покойника — с облегчением и стыдом за это облегчение.       Агнес принесла узел с едой. Сыр, хлеб, вяленое мясо, пучки сушёных трав. Молча положила у ног Леру, не посмотрев ему в глаза.       Один из мужчин пришёл с тёплым плащом. Шерстяным, грубым, но добротным. Накинул Леру на плечи, похлопал по спине и бросил: «Не мёрзни, отец». Отвернулся быстро.       Дети стояли в стороне и смотрели. Не плакали. Дети в предгорьях не плачут на людях.       Леру стоял посреди площади, в новом плаще поверх заштопанной рясы, с узлом еды у ног и, кажется, не понимал, что происходит. Или понимал, но не так, как остальные.       — Я вернусь, когда Единый позволит.       Агнес кивнула. Не поверила. Но кивнула.       «Они его любят», понял Киран. «По-своему, неловко, как любят чудаков. Тридцать лет он был их священником. А теперь он уходит с незнакомцами. И они отпускают его».       Матильда подошла к Агнес. Киран не слышал, что она сказала, но видел, как женщина долго посмотрела на неё и кивнула. Этот кивок означал: «Я тебе верю. Присмотри за ним».       Они выехали из Камелии на рассвете.       К полудню Леру назвал его Караном и один раз Кирэном. Киран поправлял. Леру извинялся. Потом называл его Кореном.       Элоди отвернулась. Плечи её подрагивали. Матильда даже не пыталась скрыть улыбку.       Киран посмотрел на Ландри. Тот ехал впереди, и лица его не было видно.       Дорога шла вверх.       Не резко, потому что предгорья не давали резкости, они брали измором. Каждый день чуть выше, чуть холоднее, чуть труднее дышать. Воздух становился тоньше, и к вечеру лёгкие горели, словно после долгого бега.       Киран привык к дорогам. Он провёл в них половину жизни — то с наемниками, то один, то с теми, кто платил достаточно, чтобы он не задавал вопросов. Но эта дорога была иной.       Потому что Киран никак не мог перестать смотреть на одну конкретную спину, которая всегда была впереди.       Они остановились на ночлег у ручья, в ложбине между двумя холмами. Матильда развела костёр. Леру попытался помочь и чуть не поджёг собственную рясу, поэтому женщина отправила его за водой. Старик ушёл с котелком и вернулся без котелка, но с пучком каких-то трав, которые, по его словам, «помогают от лихорадки и дурных снов». Матильда вздохнула и пошла за водой сама.       Киран сидел у костра, наблюдая, как Ландри медленно и внимательно обходит их стоянку, словно высматривает что-то в темноте. Он остановился у края ложбины, всмотрелся в склон холма. Прислушался. Потом вернулся и сел. Не к костру, а рядом с ним. На расстоянии.       Всегда на расстоянии.       — Пятый, — бросил Киран, глядя в огонь. — Какой он будет?       Ландри не повернул головы.       — Не знаю. Только имя. Альхан.       — Совсем не знаешь? Ни пола, ни возраста?       — Я знаю, где искать. Знаю имена. Не самого человека.       — То есть пятым может оказаться кто угодно. Старик. Ребёнок. Ещё один священник.       — Да.       — Единый милосердный, только не ещё один священник.       Тишина. Потом — очень тихо, почти неразличимо:       — Согласен.       Киран повернул голову так быстро, что шея хрустнула. Ландри смотрел в огонь. Лицо — неподвижное. Ни тени улыбки. Но он это произнёс.       «Ты только что пошутил. Или мне показалось?».       Во время ужина Леру забыл ложку. Достал её из мешка, положил рядом с миской, потом отвлёкся на что-то, и когда повернулся обратно, ложка исчезла из его реальности. Она лежала ровно там, где он её оставил. Но для старика её больше не существовало.       Он ел кашу руками.       Матильда молча положила ложку рядом с его миской. Леру посмотрел на неё с лёгким удивлением и продолжил есть руками.       Женщина вздохнула. Тем вздохом, которым матери вздыхают над детьми, отказывающимися слушаться. Не раздражение — смирение. Деятельное, тёплое смирение.       — Святой отец, — позвала она. — Ложка.       — Что? А, да. Спасибо, дочь моя.       Священник взял ложку. Зачерпнул кашу. Поднёс ко рту. Замер на мгновение, и рука с ложкой медленно опустилась обратно в миску. Через минуту он снова ел руками.       Матильда посмотрела на Кирана. Тот поднял руки — «я тут ни при чём». Она покачала головой и набросила Леру на плечи плащ. Старик не заметил.       — Что с ним не так? — тихо спросил Киран у Элоди.       Девушка смотрела на Леру, и в её глазах было что-то, чего Киран не ожидал. Не насмешка. Не жалость.       Нежность.       — Не знаю, — ответила она. — Мы знакомы всего два дня.