Зверь Первый — Голод

      Воронов заметил Киран.       — Смотрите, — сказал он, указывая на линию деревьев слева от дороги. — Их там штук тридцать. Может, больше.       Элоди подняла голову. Чёрные точки кружили над кронами — медленно, лениво, как будто никуда не торопились. Так кружат птицы, которые знают, что добыча никуда не денется.       — Падаль, — сказала Матильда тихо.       — Может, олень, — предложил Киран. — Или лось.       Никто ему не ответил.       Они ехали молча. Дорога шла вдоль реки, узкая, заросшая по краям — ею давно не пользовались. Трава между колеями стояла высокая, нетронутая. Ни следов колёс, ни отпечатков копыт.       Элоди отметила это, но ничего не сказала. Она привыкла замечать вещи и молчать о них, пока не будет уверена наверняка. Отец научил её этому. Наблюдай. Думай. Потом говори. И то не всегда.       Леру дремал в седле. Его мул шёл ровно, не обращая внимания на всадника. Мул был умнее своего наездника, и Элоди подозревала, что мул это знал.       Сначала пришёл запах.       Сладковатый, тяжёлый, с металлической ноткой, как будто кто-то пролил мёд на ржавое железо. Элоди не знала этого запаха. Но что-то внутри — древнее, животное — говорило ей: не подходи.       — Чувствуете? — спросила Матильда.       Киран натянул ворот рубахи на нос.       — Сложно не почувствовать.       Ландри ехал впереди. Он не обернулся, не замедлился, но Элоди заметила, как изменилась его посадка. Спина стала прямее, плечи жёстче. Как будто что-то внутри него насторожённо подобралось.       Деревня открылась за поворотом — маленькая, домов на двадцать, прижавшаяся к подножию холма. Обычная восточная деревня: каменные стены, соломенные крыши, низкие заборы для скота.       Тихая.       Не мирно-тихая. Не сонно-тихая. Тихая так, как бывает в месте, из которого ушёл звук. Ни собачьего лая, ни скрипа ставен. Ни голосов.       — Стойте, — сказал Ландри.       Они остановились.       Первый дом заколочен. Доски крест-накрест на двери, грубо, наспех, гвозди вбиты криво. Кто-то заколачивал изнутри.       Во втором доме дверь была открыта. Тёмный проём, как беззубый рот.       Третий — ставни закрыты, только одна створка сорвалась с петли и висела, покачиваясь. Тихий скрип. Единственный звук во всей деревне.       На улице, между вторым и третьим домом, лежала корова. Вернее, то, что от неё осталось — вздувшееся, потемневшее, с провалившимся боком. Вороны поработали, но не доели. Рядом — ещё одна. А дальше коза, на боку, с вытянутыми ногами, как будто бежала и упала.       — Единый милосердный, — прошептал Леру. Сон слетел с него в один миг. Старик сидел в седле прямо, бледный, и его рука — костлявая, с узловатыми пальцами — чертила в воздухе знак: круг, вертикальная линия, горизонтальная линия. Знак Единого. Защита от зла.       Матильда прижала ладонь ко рту.       Киран молчал. Элоди впервые видела его таким тихим.       Ландри спешился. Подошёл к ближайшему телу — не корове. Человеку. Элоди не сразу его заметила: он лежал в тени у стены дома, скрючившись, как будто пытался стать меньше. Мужчина. Немолодой. Одежда на нём простая, крестьянская. Лицо…       Элоди отвернулась.       Потом заставила себя посмотреть снова.       Кожа была тёмная, почти чёрная, в пятнах. Не синяки, что-то другое. Как будто кровь под кожей вышла из сосудов и разлилась, окрашивая ткани изнутри. Губы — запёкшиеся, растрескавшиеся, с бурой коркой.       Девушка нахмурилась. Что-то шевельнулось в памяти — страница, рисунок, старая книга из отцовской библиотеки. «О болезнях и поветриях». Она читала её давно, ещё девочкой, больше из любопытства, чем из необходимости. Помнила не всё. Но пятна — эти сплошные, тёмные пятна, как карта на коже…       — Это похоже на Кровавый Мор, — сказала Элоди. Осторожно. Не утверждая, лишь предполагая. — Я читала о нём. Пятна на коже, кровотечения… Но его не было в королевстве почти сто лет. Может быть, я ошибаюсь.       Она бы очень этого хотела.       Леру выпрямился в седле. Его лицо — обычно рассеянное, чудаковатое — стало жёстким.       — Не ошибаешься, дитя, — сказал он, и голос его был теперь низким, хриплым, без привычной мягкости. — Кровавый Мор. Бич Многоликого.       — Мы уезжаем, — быстро сказал Киран. — Сейчас. Разворачиваемся и…       — Нет, — сказал Ландри.       Он стоял на коленях рядом с телом. Рассматривал пятна на коже внимательно и спокойно, как будто читал одному ему понятный текст. Лицо его было таким же бесстрастным, как и всегда. Ни отвращения, ни страха.       — Ландри, — Киран говорил медленно, словно выдавливая слова, — эта штука убивает. Мор. Здесь. Ты слышал? Мы стоим посреди…       — Вы в безопасности, — сказал Ландри. Поднялся. Отряхнул колени. — Мор не заразен для Источников.       Тишина.       — Почему? — спросила Элоди.       Ландри пожал плечами.       — Их защищает Вихрь.       Он сказал это так, как говорят о погоде. Дождь идёт — потому что идёт. Солнце встаёт — потому что встаёт. Источники не болеют Мором — потому что что-то такое их защищает.       Леру смотрел на деревню. На заколоченные дома, на тела, на ворон.       — Они не похоронены, — сказал старик.       Никто не ответил.       — Они не похоронены, — повторил Леру. Громче. С интонацией в голосе, которой Элоди раньше не слышала. — Их нужно похоронить.       — Леру, — начал Киран.       — Их. Нужно. Похоронить.       Ландри рассматривал старика. Долго. Потом кивнул.       — После. Сначала крепость.       Дорога от деревни до крепости Вернгарда заняла меньше часа. Никто друг с другом не разговаривал, словно боялся открыть рот и впустить в себя больной воздух.       Элоди ехала и считала. Она видела семь тел на улице. Сколько же тогда в домах? В заколоченных домах, за досками, в темноте? Двадцать домов. Семья — четыре-пять человек.       Она думала, что если считать, то можно не чувствовать.       Крепость показалась на холме — приземистая, серая, с квадратной башней в центре. Стены целые, но ворота…       Створки были распахнуты. Не взломаны, не сорваны с петель. Просто открыты. Настежь. Как будто это больше не имело значения.       Они въехали во двор.       Повсюду грязь, мусор, куски ткани — рубахи, тряпки, бинты — разбросаны по камням, бурые от засохшей крови. Возле крыльца пустые опрокинутые вёдра, почерневший котелок у колодца. Запах — слабый, старый, но узнаваемый.       Двор не убирали.       Элоди посмотрела за стену. Там, далеко, на пологом склоне холма, ровными рядами стояли похоронные колья с навершием. Деревянные, простые, одинаковые. Ряд за рядом.       Двор — грязный, заваленный, брошенный. Могилы — ровные, аккуратные. Как будто для человека, который это сделал, важнее было похоронить мёртвых, чем навести порядок среди живых.       — Кто-то выкопал все эти могилы, — сказала Элоди тихо.       Ландри не слушал.       Девушка увидела, как что-то в нём поменялось — не лицо, нет, оно было таким же. Но что-то в нём всё же сдвинулось. Как будто внутри натянулась струна, которая раньше была свободна. Он стоял посреди двора и смотрел вверх — на башню. На самый верх.       А потом он побежал.       Элоди никогда не видела, чтобы Ландри бегал. Он всегда двигался ровно, размеренно, с той нечеловеческой плавностью, к которой она так и не привыкла. Но сейчас он бежал. Через двор, к двери башни, вверх по лестнице — она слышала его шаги, быстрые, гулкие, по каменным ступеням.       — Ландри! — крикнул Киран.       Он не остановился.       Элоди побежала следом. Не думая ни секунды, просто побежала. За ней — Киран и Матильда. Леру остался во дворе, глядя вверх, только его губы шевелились беззвучно.       Винтовая, узкая лестница стёртыми ступенями круто поднималась вверх. Элоди задыхалась уже на втором пролёте. Киран обогнал её, перепрыгивая через две ступени. Наверху был свет. Дверь на крышу башни — открыта.       Элоди выбежала на площадку и остановилась.       Человек стоял на краю.       Высокий. Широкоплечий. Мускулистый, но не громоздкий — тело, выточенное не для красоты, а для дела. Смуглая кожа, чёрные волосы, коротко стриженные, с ранней проседью на висках — сарайец. Он стоял у самого края, там, где камень обрывался в пустоту, и смотрел вниз. Прямой, как копьё. С расправленными плечами.       Так стоит человек, который принял решение.       Ландри был уже рядом с ним. Элоди не поняла, как он успел — лестница, дверь, площадка, край — всё преодолел за секунды. Но он был там.       И сделал то, чего Элоди не видела никогда.       Ландри — который не прикасался к людям, который отстранялся от любого контакта, который держал дистанцию так, как другие держат оружие, — схватил человека за руку.       Не мягко. Не осторожно. Рывком. Сильным, резким — мужчина покачнулся, не к краю, а от края. К Ландри.       — Альхан, — сказал Ландри. — Ты мне нужен.       Мужчина замер. Не от рывка, а от имени. Его имя. В устах незнакомца.       И Ландри обнял его.       Элоди стояла, смотрела и не могла поверить в то, что видела. Ландри — высокий, но всё равно ниже этого человека на полголовы — обхватил его руками и держал. Крепко. Молча. Прижав к себе так, как будто от этого зависела чья-то жизнь.       Потому что действительно зависела.       — Ты мне нужен, капитан, — повторил Ландри. Тихо. В глаза.       Человек — воин, который выкопал могилы для всех своих людей и не оставил себе, — замер. Его руки висели вдоль тела. Он не обнимал в ответ. Не отталкивал. Просто стоял неподвижно и смотрел поверх головы Ландри в пустое небо. Тёмные глаза — сухие, красные, застывшие.       Потом — медленно, как будто вспоминая забытое движение, — его руки поднялись.       И он обнял в ответ.       Не Ландри. Не этого незнакомца. Он обнял что-то, чего у него не было очень давно. Прикосновение, которое не требовало ничего. Не приказ, не рапорт, не рукопожатие перед боем. Просто — руки. Ты здесь, и я здесь, и ты не один.       Элоди стояла в дверном проёме. Киран — за её плечом. Она слышала его дыхание, частое и неровное.       Матильда поднялась последней. Остановилась. Увидела и прижала руку к груди.       Тишина.       Ветер на башне — холодный, резкий, пахнущий камнем и пустотой — и в этой тишине единственный звук: тяжёлое, рваное дыхание человека, который забыл, что такое плакать.       Они стояли так долго. Элоди не знала, сколько — минуту, пять, десять. Время на этой башне не работало. Было только небо, и ветер, и двое, держащие друг друга на краю.       Потом Ландри отстранился. Мягко, но уверенно. Посмотрел на Альхана снизу вверх, и Элоди увидела его лицо. Такое же, как всегда. Спокойное. Красивое. Непроницаемое.       Но глаза — на долю секунды, на один удар сердца — были другими. Не тёплыми. Не добрыми. Но присутствующими. Как будто кто-то подошёл к окну и посмотрел наружу из-за стекла.       — Есть враг, — сказал Ландри ровным голосом. Как будто ничего не произошло. — Есть бой. Есть то, что ещё можно спасти. Альхан смотрел на него тяжело.       — Я не смог защитить своих. Мор отнял у меня всех…       — Знаю, — сказал Ландри. — Поэтому ты мне нужен.       Элоди не поняла эту логику. Она подозревала, что Альхан тоже не понял. Но что-то в этих словах зацепилось, как крюк за камень. Ненадёжно, но достаточно, чтобы не упасть.       Альхан посмотрел вниз на двор. Потом посмотрел на могилы за стеной. Ровные ряды. Его работа. Его люди.       Последний взгляд — на Ландри.       — Я не обещаю жить, — сказал он.       — У тебя будет достаточно шансов умереть, — ответил Ландри.       Они спустились с башни. Альхан шёл впереди, Ландри — за ним. На лестнице было тесно — Альхан занимал почти весь проход, его плечи задевали стены.       Во дворе их ждал Леру.       Старик стоял прямо — без обычной сутулости, без рассеянного выражения. Он смотрел на Альхана снизу вверх, и в его глазах было что-то, от чего Элоди стало не по себе. Не жалость. Не любопытство.       Узнавание.       — Ты копал могилы, — сказал Леру.       Альхан остановился. Посмотрел на старика — маленького, тощего, в потрёпанной рясе.       — Да.       — Все?       — Все.       Леру медленно кивнул.       — Хорошо, — сказал он. И больше ничего.       Это было странно. Элоди ожидала молитву, благословение, хотя бы знак Единого. Но Леру просто сказал «хорошо».       Матильда уже доставала из сумки флягу с водой, затем протянула Альхану — молча, не глядя в глаза, чтобы не смущать. Альхан взял. Сделал глоток. Рука не дрожала.       — Как тебя зовут? — спросил он.       — Матильда.       — Спасибо, Матильда.       Он сказал это так, будто благодарил за воду. Но Элоди слышала другое. Спасибо, что протянула. Спасибо, что не спросила. Спасибо, что — вода. Просто вода. Простая, понятная вещь в мире, который перестал быть понятным.       Они расположились в офицерской столовой — небольшой комнате рядом с кухней, с одним длинным столом и лавками. Не в казармах. Их никто не предложил — там стояли койки, и на некоторых ещё лежали вещи. Кружка на тумбочке. Сапоги у кровати. Письмо, сложенное вчетверо.       Столовая была проще. Стол, лавки, стены. Всё ничьё.       Матильда готовила. Элоди слышала, как она работает на кухне — стук ножа по доске, бульканье воды, шипение масла на сковороде. Привычные, живые звуки в мёртвом месте. Они заполняли тишину, как вода заполняет трещины в камне — не до конца, но достаточно, чтобы держалось.       Запах похлёбки пришёл раньше, чем сама похлёбка. Густой, тёплый, с луком и вяленым мясом. Элоди не ела горячего три дня. Желудок сжался — не от голода, от чего-то другого. От того, как нелепо, как неправильно было хотеть есть в месте, где за стеной столько человек лежало в земле.       Но она хотела. И все хотели. И в этом не было ничего плохого — Элоди понимала это головой, даже если что-то внутри сопротивлялось.       Матильда внесла котелок. Поставила на стол. Разлила по мискам молча и сосредоточенно, с тем выражением, которое Элоди уже научилась читать: я не могу починить мир, но могу сделать так, чтобы вы поели.       Сыр Элоди нарезала сама — ровными ломтями, на деревянной доске. Вяленое мясо Киран порвал руками и разложил на столе. Репу Матильда добавила в похлёбку. Морковь порезала кружками отдельно.       Стол выглядел странно. Почти празднично. Горячая похлёбка, сыр, мясо, вино, найденное в комнате коменданта. Шесть мисок. Шесть мест.       Альхан сел последним. На край лавки, у стены. Далеко от остальных, но за тем же столом. Элоди заметила: Ландри сел рядом с ним. Не напротив, а рядом — плечо к плечу.       Леру прочитал молитву. Короткую, тихую. Не за еду — за мёртвых. Потом за живых. Потом взял ложку и принялся за еду.       Ели молча. Похлёбка была простой — ячмень, лук, вяленое мясо, репа, — но горячей и густой. После дороги, после мёртвой деревни и башни — этого было так много, что Элоди на секунду прикрыла глаза.       Она заметила, что Альхан ел медленно. Бездумно. Как человек, который забыл, зачем это нужно, но тело помнит. Он не поблагодарил. Не похвалил. Просто ел. Матильда не ждала благодарности — она смотрела на его миску и, когда та опустела, молча налила ещё.       Альхан посмотрел на неё. Потом на миску. Потом снова начал есть.       Киран открыл вино, разлил неторопливо и поднял кружку.       — За тех, кто здесь был, — сказал он. Без улыбки. Без иронии. Просто — слова.       Альхан поднял голову. Посмотрел на Кирана — долго, оценивающе, как смотрят на человека, которого видят впервые и пытаются понять, что он из себя представляет.       Потом поднял свою кружку. Не чокнулся. Просто выпил.       После ужина все разбрелись. Матильда мыла посуду — Элоди предложила помочь, но женщина покачала головой. И Элоди поняла. У Матильды руки должны быть заняты. Это её способ не думать.       Леру нашёл крепостную часовню — маленькую, холодную, с деревянным знаком Единого на стене. Ушёл туда и не вернулся. Элоди слышала его голос, тихий и монотонный, когда проходила мимо. Он молился. За всех. За каждого. Поимённо.       Альхан не ушёл, остался в столовой. Ландри сидел рядом. Они не разговаривали. Два молчания, существующие бок о бок. Свеча на столе оплывала, тени ползли по стенам.       Элоди смотрела на них из коридора и думала: они похожи. Не внешне — внешне они были противоположностями. Но чем-то другим. Способом молчать. Способом занимать пространство. Способом быть одному в присутствии других.       Кирана не было.       Элоди заметила это не сразу. Он исчез тихо — без обычных шуток, без объявлений. Просто был — и не стало. Она нашла его в кладовой. Там, где вечером перебирали запасы. Киран сидел на полу, прислонившись спиной к бочке, и пил. Не вино — то, что покрепче. Из второй бутылки, которую принёс из комендантских запасов.       Бутылка была уже наполовину пуста. Киран поднял на неё глаза, мутные и пьяные.       — Леди Элоди, — протянул он и улыбнулся. Улыбка вышла кривая, неправильная — как привычка, которая работает на людях, но ломается, когда никто не смотрит. — Присоединишься?       — Может, тебе уже хватит? — спросила Элоди.       Киран посмотрел на бутылку. Потом на Элоди. Потом снова на бутылку.       — Вина никогда не бывает… — он запнулся. Слово застряло, как кость в горле, — ...достаточно.       Достаточно.       Любимое слово Ландри. Достаточно. Этого достаточно.       Киран произнёс его так, будто оно было горьким на вкус.       Элоди помолчала. Потом села рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Пол был холодным, но после дороги даже холодный каменный пол внутри крепости казался лучше, чем земля под открытым небом.       Отсюда ничего не было видно — кладовая, полки, бочки, темнота. Но Элоди знала, что там, в столовой, через два коридора и одну дверь, сидят двое. Рядом. Молча.       Киран тоже знал.       — Ты же видела, что он сегодня сделал? — спросил Киран. Тихо. Почти шёпотом. Не её — себя. Или бутылку. Или темноту. — С тем южанином. Ландри, сукин сын...       Элоди не ответила. Она ждала.       Киран сделал глоток. Поморщился — крепкое. Вытер рот тыльной стороной ладони.       — Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Эта ледышка думает, что только он решает, кого трогать, а кого нет.       Он засмеялся. Коротко, хрипло.       Элоди молчала. Она знала, что слова сейчас лишние. Что Кирану нужно не утешение, а присутствие. Кто-то рядом, кто слышит и не осуждает.       Но потом она подумала: может быть, ему нужно знать, что он не один в этом. Что это бывает. Что это существует.       — Я видела такое в столице, — сказала она. Осторожно. Негромко. — За Медным мостом есть дом с зелёной дверью. Там… мужчины встречаются с мужчинами. Единый считает это грехом, но люди всё равно ходят. Я видела, как они выходят оттуда. Как смотрят друг на друга…       Киран посмотрел на неё. Долго. Лицо — неподвижное, нечитаемое.       И снова рассмеялся. Не весело. Не зло. Горько — так, как смеются люди, которые слышат правду, и единственная защита от неё — это смех.       — Дом с зелёной дверью, — повторил он. Покачал головой. — Надо же…       Он не закончил. Сделал глоток.       — Элоди, — обратился он без всяких титулов. — Меня обвиняют во многом. Вор. Мошенник. Лжец. Убийца.       Он покрутил бутылку в руках. Стекло блеснуло в тусклом свете.       — Одним грехом больше, одним меньше — какая разница? К тому же… Почему ты решила, что я не люблю женщин?       Улыбка. Привычная, обаятельная, с прищуром — маска встала на место, как доспех. Но Элоди уже видела, что было под ней. Видела, потому что умела смотреть.       Он не признался. Не сказал «да, ты права». Не сказал «я хочу его». Не сказал ничего прямо, потому что Киран никогда ничего не говорил прямо. Он прятался за шутками, как другие прячутся за стенами.       Но и не отрицал.       «Одним грехом больше, одним меньше».       Элоди не стала настаивать. Не стала больше спрашивать. Не стала говорить, что это нормально или ненормально, или что Единый простит или не простит.       Она просто сидела рядом. На холодном каменном полу в кладовой мёртвой крепости. Рядом с человеком, который впервые при ней снял маску — не до конца, не целиком, но достаточно, чтобы она увидела лицо под ней.       И человеку было больно.       Они сидели молча. Киран пил — медленнее теперь, без жадности. Элоди не пила. Она смотрела на полки с запасами — сыр в восковой оболочке, связки мяса, мешки с крупой. Еда мёртвых людей, которую ели живые. В этом было что-то неправильное. И что-то правильное тоже.       — Спасибо, — сказал Киран. Вдруг. Тихо.       — За что?       — За то, что не сказала «всё будет хорошо».       Элоди кивнула.       Ночью Элоди лежала на солдатской койке — узкой, жёсткой, с тонким матрасом, набитым соломой. После земли и корней это было блаженством. Тело ныло от дороги, но кровать держала его ровно и надёжно, со всех сторон. Стены. Потолок. Дверь.       Она выбрала комнату в офицерском крыле — маленькую, на одну койку, с узким окном.       Матильда спала в соседней комнате. Элоди слышала через стену её ровное и глубокое дыхание. Женщина умела засыпать везде. Дар, которому Элоди искренне завидовала.       Леру так и не вышел из часовни. Может быть, уснул прямо там. Может быть, молился до рассвета. С ним никогда нельзя было знать наверняка.       Альхан — Элоди не знала, где он. Где спит человек, который похоронил всех в этой крепости? В своей комнате? В комнате, из которой выносил тела? Или не спит вовсе?       Ландри — тоже неизвестно. Ландри вообще спал мало. Или не спал. Элоди так и не разобралась.       Она думала о Киране.       О его смехе — горьком, пьяном, отчаянном. О том, как он сказал «достаточно» — чужим словом, чужим голосом. О том, как не признался и не отрицал.       «Одним грехом больше, одним меньше».       Элоди не знала, что именно чувствует. Жалость? Киран бы не принял жалости. Понимание? Она не понимала его до конца. Но что-то тёплое, неудобное, незнакомое всё же было. Как будто чужая боль задела её по касательной, не ранив, но оставив след.       Элоди перевернулась на бок. Койка скрипнула.       «Завтра я сяду рядом с Кираном», подумала она. «Просто сяду рядом».       Это было немного. Но это было начало.       Элоди закрыла глаза. И впервые за долгое время уснула быстро.