Зверь Первый — Голод

      Киран проснулся от того, что умирал.       По крайней мере, так ему показалось. Голова раскалывалась, как после удара, как если бы кто-то медленно, с наслаждением вбивал гвоздь в висок изнутри. Рот пересох. Язык прилип к нёбу, и когда Киран попытался сглотнуть, горло ответило сухим, болезненным щелчком.       Он лежал на узкой койке в одной из комнат гарнизона. Одеяло сбилось к ногам. Сапоги он полностью не снял. Только один левый висел на пальцах, стянутый наполовину. Правый так и остался на ноге.       Потолок над ним был каменный и низкий, с трещиной, которая тянулась от угла к середине, как русло пересохшей реки. Киран смотрел на неё и пытался вспомнить, каким образом оказался здесь.       Кладовая. Бутылка. Элоди. Темнота.       Потом ступеньки. Чья-то рука. Матильда? Нет. Руки были грубые, тяжёлые. Альхан. Видимо, он довёл его до комнаты. Или донёс. Киран не помнил.       Он сел, и мир качнулся. Желудок подкатил к горлу. Киран замер, упёршись ладонями в край койки, и ждал, пока тошнота отступит. Не отступила. Просто стала фоном, как шум дождя, к которому привыкаешь.       Из узкого окна безжалостно бил яркий утренний свет. Значит, он проспал. Долго.       И тогда он услышал.       Металл.       Отчётливый, ритмичный звон клинков. Не тренировочный перестук деревянных мечей, а настоящая сталь. Удар, скольжение, звон. Пауза. Снова удар.       Киран нахмурился.       Он встал слишком быстро, и комната перед глазами поплыла. Ему пришлось схватиться за стену и переждать. Потом он шагнул к двери, толкнул её плечом и вышел в коридор.       Звон стал громче.       Двор крепости Вернгард был невелик — вытянутый прямоугольник, зажатый между казармой и стеной. Там виднелась утоптанная земля, колодец в углу, пустая коновязь. Место, где солдаты когда-то строились на перекличку.       Сейчас здесь сражались.       Киран остановился на пороге, и похмелье отступило, но не исчезло до конца. Просто стало неважным.       Альхан стоял в центре двора, широко расставив ноги. Меч в его руках — тяжёлый, армейский полуторник — ходил по дуге, как маятник. Капитан дышал тяжело. Рубаха на нём потемнела от пота, прилипла к спине и плечам. На лбу блестели капли. Ноги стояли твёрдо, но Киран заметил, как человек, который знал, что такое усталость в бою, что Альхан держится на одном упрямстве. Мышцы уже не слушались его так, как в начале, удары шли чуть медленнее, чуть тяжелее. Он не проигрывал, но и не выигрывал.       А напротив него стоял Ландри.       В его руках был простой гарнизонный одноручный меч без украшений. Ландри держал его так, будто родился с ним в руке. Стойка была лёгкой, почти небрежной. Левая рука за спиной, корпус чуть развёрнут, вес на передней ноге. Он не двигался. Ждал.       Альхан атаковал.       Тяжёлым рубящим сверху, с разворота, ударом, который сломал бы гарнизонный щит. Таким ударом, от которого нормальный человек отпрыгнул бы.       Ландри не отпрыгнул.       Он сместился на полшага, не больше, и клинок Альхана прошёл мимо, рассекая воздух. Ландри довернул запястье, и его меч скользнул вдоль лезвия Альхана с тонким, протяжным звоном. Лёгкое движение, и остриё замерло у горла капитана.       Альхан замер.       Секунда.       Ландри опустил меч.       Альхан тяжело, с хрипом, выдохнул и снова поднял оружие.       Киран стоял на пороге и не мог оторвать глаз.       Он видел хороших бойцов. Он сам был хорошим бойцом, чтобы выжить там, где ножи решали споры чаще, чем слова. Он знал, как двигается тело, когда оно обучено убивать. Знал разницу между солдатом и мастером.       Ландри не был мастером.       Мастер — это годы тренировок, дисциплина, школа. Мастер — это техника, доведённая до совершенства.       Ландри же двигался так, будто меч был частью его тела. Не техника. Не школа. Что-то другое. Что-то, чему нельзя научиться, потому что этому не учат. Каждое движение было точным. Не выверенным, а именно точным, как бывает точным полёт стрелы или падение камня. Без лишнего усилия. Без пота.       Ледышка.       Киран моргнул.       Альхан стоял мокрый, тяжело дышащий, с покрасневшим лицом. Они дрались давно. Это было видно по утоптанной вокруг земле, по следам ног, по тому, как устал капитан.       Ландри же был абсолютно сухой. Дыхание ровное. На нём не было ни румянца, ни испарины на лбу, ни единого признака усталости. Как будто он стоял здесь минуту, а не — сколько? Полчаса? Час?       Рядом, у стены казармы, сидели Элоди, Матильда и Леру. Элоди прижимала ладони к коленям, глаза её были широко раскрыты, губы разомкнуты. Матильда стояла, скрестив руки, и смотрела молча, но даже её обычно непроницаемое лицо выдавало что-то похожее на изумление. Леру сидел на перевёрнутом ведре, слегка подавшись вперёд, и бормотал что-то себе под нос. Киран не слышал, что, но по движению губ угадал: молитва. Или проклятие. С Леру никогда нельзя было знать наверняка.       Альхан снова атаковал быстрой серией ударов. Им двигало не отчаяние, а азарт. Киран видел это в глазах капитана, который не пытался победить, а просто достать. Хотя бы раз. Хотя бы коснуться.       Ландри уходил от каждого удара так, будто знал его заранее. Шаг, поворот, наклон. Клинок Альхана рассекал воздух снова, и снова, и снова. Ландри парировал одним коротким экономным движением, и Альхана отбросило назад на два шага.       Капитан остановился и опустил меч. Упёр остриё в землю, навалился на рукоять, тяжело дыша.       — Всё, — сказал он. Голос хриплый, но не побеждённый. — Хватит.       Ландри опустил меч. Кивнул.       И Киран увидел — или ему показалось? — что на лице Альхана отразилось не унижение, не злость, а что-то другое, чего там не было вчера.       Альхан выпрямился. Расправил плечи. Провёл тыльной стороной ладони по лбу, стирая влагу.       — Давно никто не заставлял меня так попотеть, — сказал он.       Ландри не ответил. Но Киран заметил едва уловимое движение уголка губ. Не улыбка. Тень улыбки.       Этого было достаточно.       А потом Ландри медленно повернул голову и посмотрел прямо на него.       — Киран.       Не вопрос. Не приглашение. Не просьба.       Киран почувствовал, как сердце ощутимо дёрнулось. Похмелье, которое отступило ненадолго, попыталось вернуться снова. Он задавил тошноту одним лишь усилием воли.       — Что? — сказал он, хотя прекрасно всё понял.       Ландри поднял свободную руку и указал на оружейную стойку у стены. Там, среди мечей и копий, лежали кинжалы. На вид простые, но добротные.       — Возьми, — сказал он.       Потом перебросил меч в левую руку, подошёл к стойке и положил его обратно. Затем взял один кинжал, средний и очень похожий на тот, что носил Киран. Ландри держал его свободно остриём вниз.       Киран смотрел на него.       — Ты серьёзно?       Ландри повернулся к нему.       — Да.       Это было правдой. За всё время, что Киран его знал, Ландри говорил только то, что имел в виду. Каждое слово, как монета на стол. Точный вес. Точная цена.       Киран сошёл с порога, неторопливо пересёк двор и взял оба кинжала. Большой в правую, малый в левую. Привычная тяжесть. Привычный баланс. Пальцы легли на рукояти так, будто никогда их не отпускали.       Он встал напротив Ландри.       Между ними было лишь три шага и утоптанная земля под ногами.       Ландри стоял спокойно. Тёмно-синие, непроницаемые глаза смотрели на Кирана так, как смотрят на задачу, а не на человека.       Киран стиснул зубы.       «Ну давай».       Он атаковал первым.       Большой кинжал — прямой выпад в корпус. Отвлечение. Малый пошел снизу, в обход к рёбрам. Классическая двойка, которую он отрабатывал тысячи раз в переулках Бриала, где ошибка стоила не очков, а крови.       Ландри отбил первый удар. Коротко, сухо, запястьем. От второго ушёл корпусом, и лезвие Кирана прошло в сантиметре от его бока.       Близко.       Киран не дал себе обрадоваться. Развернулся, сменил стойку, атаковал снова. Серия коротких ударов, перетекающих один в другой. Он был хорош в этом. Он знал, что хорош. Кинжалы — его стихия. Язык, на котором он говорил свободно.       Ландри слушал.       Именно так это выглядело. Не оборонялся, а слушал. Каждый удар Кирана звучал как слово, и Ландри принимал его, считывал, отвечал. Короткие, точные парирования. Ни одного лишнего движения. Ни одного шага назад.       Минута. Две.       Киран чувствовал, как нарастает злость. Не на Ландри, на себя. Он не мог его достать, не мог даже приблизиться. Каждый раз, когда казалось, что в следующую секунду ему улыбнётся удача, Ландри оказывался на полшага в стороне, и кинжал Кирана резал воздух.       Он попробовал финт. Ложный замах большим, уход вниз, подсечка малым.       Ландри прочитал и его.       Одно быстрое невозможное движение, и Ландри перехватил запястье Кирана, то, что с малым кинжалом, повернул резко, и мир опрокинулся.       Земля ударила в спину, и он почувствовал, как воздух больно вышибло из лёгких. Большой кинжал вылетел из пальцев и звякнул где-то справа.       Киран лежал на спине, хватая ртом воздух.       А Ландри был над ним.       Близко.       Так близко, как никогда за всё путешествие.       Колено находилось у бедра Кирана. Рука, всё ещё остающаяся на запястье, прижимала к земле. Кинжал Ландри плашмя держал у горла. Холодный...       И его лицо было совсем близко, всего в ладони от него. Нос к носу. Киран видел каждую деталь: тёмные ресницы, линию скул, бледную безупречную кожу без единого изъяна. Тёмно-синие глаза находились так близко, что он мог различить в них что-то, чего никогда не видел на расстоянии. Не пустоту. Не холод.       Глубину.       Сердце Кирана ударило один раз, оглушительно, как кулаком в грудь изнутри. Потом ещё раз. И ещё. Бешеный, рваный ритм, который он уже не мог контролировать. Кровь бросилась в лицо. Каждый мускул замер, натянутый, как тетива.       Он не мог пошевелиться.       Не от захвата. Захват он мог бы разорвать, пусть даже не сразу. Не от кинжала у горла. Он бывал и в худших положениях.       От близости.       От запаха, которого не было. Ландри не пах ничем. Ни потом, ни кожей, ни сталью. Ничем. И это отсутствие запаха было оглушительнее любого аромата.       От тепла, которого тоже не было. Рука на запястье Кирана была прохладной. Не холодной. Прохладной. Как камень в тени.       Секунда.       Две.       Киран смотрел в тёмно-синие глаза и не дышал.       И тогда он увидел.       Что-то дрогнуло в глазах Ландри. На самом дне, за всеми слоями контроля и пустоты что-то шевельнулось. Как рябь на воде. Мгновенное. Почти незаметное.       Ландри моргнул.       И резко отклонился одним движением, как отдёргивают руку от огня. Встал. Отвернулся. Положил кинжал на стойку.       И ушёл.       Не оглянулся.       Киран лежал на земле, глядя в небо, и слушал свой пульс. Он не мог считать. Он не мог думать.       Рядом кто-то кашлянул.       — Ну, — сказал голос Леру, — по крайней мере, ты продержался дольше, чем я бы на твоём месте. Секунды на три.       Киран закрыл глаза.       «Проклятье».       Завтрак был поздний, почти полуденный.       Матильда готовила кашу из крупы, найденной в кладовой гарнизона. С хлебом, который она испекла на рассвете из остатков муки, помогал Леру. Если это можно было назвать помощью. Он резал хлеб, но отвлекался на каждую фразу, которую сам же начинал, и ломти выходили разной толщины — от тонких, как бумага, до таких, которыми можно было подпереть дверь.       — Я видел бойцов, — говорил Леру, размахивая ножом так, что Матильда дважды отодвинулась. — Видел воинов на турнирах в Сольвере, когда был молод. Видел наёмников на границе. Но такого…       Он покачал головой и отрезал ещё один криво ломоть, толстый с одного края и тонкий с другого.       — Это не человеческое мастерство, — сказал он. — Это дар. Единый вложил меч в его руку.       В конце концов, Матильда забрала у него нож.       Они сидели за длинным столом в общей зале гарнизона — пустой, гулкой, рассчитанной на пятьдесят человек. Голоса отражались от стен и возвращались эхом, создавая иллюзию, что их больше.       Киран сидел и уныло ковырял ложкой кашу. Есть не хотелось — желудок всё ещё помнил вчерашнее вино. Но Матильда положила ему полную тарелку и посмотрела так, что отказаться было невозможно.       Элоди села рядом. Справа. Она ничего не сказала, просто села, расправила юбку и взяла ложку. Но Киран почувствовал тепло. Обычное, человеческое тепло живого тела после прохладных пальцев Ландри на запястье. Это было как глоток воды после соли.       — Ты в порядке? — спросила она тихо.       — Великолепно, — сказал Киран. — Меня уложил на лопатки любитель древностей. Моя гордость в полном здравии.       Элоди коротко, мягко улыбнулась.       — Он невероятен, — сказала она тихо и задумчиво. — Я никогда не видела ничего подобного. Альхан — капитан гарнизона, опытный воин. И Ландри двигался так, словно…       — Словно это не стоило ему ни малейшего усилия, — закончил Киран.       Они помолчали.       Альхан сидел на другом конце стола и молча ел большими ложками. Он выглядел иначе. Киран не сразу понял, что изменилось, а потом понял: спина. Вчера Альхан сидел, ссутулившись и вжав голову в плечи, как человек, который хочет занимать меньше места. Сегодня он сидел прямо, плечи расправлены, голова поднята.       Ландри сидел напротив Альхана. Ел мало — несколько ложек каши, кусок хлеба. Молчал. Как всегда.       Леру, которого никто не просил, пересказывал бой Матильде, хотя она стояла рядом и всё видела.       — Воин Единого. Я говорил. Я с самого начала говорил.       Киран посмотрел на Ландри. Тот ел, не поднимая глаз. На нём ни следа того, что произошло во дворе.       «Ты знаешь, — подумал Киран, — ты прекрасно знаешь, что делаешь со мной». И отвёл взгляд.       После завтрака Ландри встал из-за стола и сказал:       — Во двор. Все.       Два слова. Привычно и без объяснений.       Они вышли.       Солнце стояло высоко. Двор крепости был залит светом, и следы утренних дуэлей ещё виднелись на утоптанной земле, разреженной бороздами от ног и полукругами от разворотов.       Ландри стоял в центре двора. В руке он держал палку. Обычную сухую палку, подобранную у стены.       Он ждал, пока все соберутся.       Элоди встала справа от Кирана. Матильда — чуть поодаль. Леру — рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу. Альхан появился последним. Остановился у стены, прислонившись плечом к камню и скрестив руки на груди. Капитан, ожидающий приказа.       Ландри наклонился. И начал рисовать. Палка скользила по сухой земле, оставляя чёткие линии. Сначала круг — большой, ровный, в центре двора. Ландри нарисовал его одним движением, не отрывая палки, и круг вышел идеальным.       — Зверь, — сказал Ландри, указав на круг.       Потом появилась точка. Первая. Близко к кругу. Вторая — дальше. Третья — ещё дальше. Четвёртая. Пятая. Шестая.       Шесть точек на разном расстоянии от центра. Несимметрично. Неравномерно. Каждая на своём месте, словно Ландри знал точное расстояние до сантиметра.       Он выпрямился.       Пятеро смотрели на рисунок на земле, круг и шесть точек. Просто, но непонятно.       Ландри указал палкой на первую точку, близкую к кругу.       — Элоди.       Потом на вторую.       — Киран.       Третья.       — Матильда.       Четвёртая.       — Леру.       Пятая.       — Альхан.       Ландри указал на шестую точку. Медленно посмотрел на всех по очереди.       — Вихрь, — сказал он.       И шагнул на эту точку сам.       Тишина стала другой. Тяжёлой, как воздух перед грозой.       Киран смотрел на схему. Круг — это Зверь. Шесть точек — они, Источники. Ландри — Вихрь. Он стоял на своей точке, и палка в его руке указывала на землю.       — Встаньте, — сказал Ландри. — Каждый на свою точку.       Они переглянулись.       Альхан двинулся первым. Молча, без вопросов подошёл к пятой точке, самой дальней от центра, и встал прямо, как на построении.       Матильда пошла следом. Третья точка. Она посмотрела на землю под ногами, потом на Ландри. Ничего не сказала.       Леру засеменил к четвёртой точке, бормоча что-то себе под нос. Встал, покачнулся, выпрямился.       Элоди подошла к первой точке и остановилась.       Киран видел, как она посмотрела на круг. На Зверя. Первая точка была так близко к нему, что Элоди могла бы дотянуться рукой. Она стояла ближе всех. Ближе Кирана. Ближе Альхана. Даже ближе Ландри.       Элоди — девятнадцатилетняя дочь советника, хрупкая, бледная, не приспособленная к путешествиям, — стояла ближе всех к Зверю.       Она не отступила. Встала на свою точку и подняла подбородок.       Киран не встал на свою.       — Нет, — сказал он.       Ландри повернул голову.       — Нет, — повторил Киран. Голос вышел резче, чем он хотел. — Почему она ближе всех? Ближе всех к этой твари?       Ландри посмотрел на него со спокойным выражением лица.       — Так устроен Узор, — невозмутимо сказал он.       — К чёрту Узор! — Киран шагнул вперёд. — Поставь меня на её место. Или Альхана. Кого угодно. Она…       — Киран… — тихо позвала его Элоди.       Он обернулся. Она стояла на своей точке и с благодарностью смотрела на него своими ореховыми глазами.       Киран повернулся обратно к Ландри.       — Объясни тогда, — сказал он, — почему.       — Узор нельзя менять, — сказал Ландри. Голос ровный, без нажима, без извинения. — Каждый Зверь — свой Узор. Каждая точка — своё место. Это не я решаю и не вы.       — А кто решает?       Ландри не ответил.       Киран стиснул кулаки. Ногти впились в ладони. Он хотел сказать что-то ещё. Что-то злое, что-то, что заставило бы Ландри хоть раз дрогнуть. Но не сказал. Потому что знал: бесполезно. Ландри не дрогнет.       Он шагнул на свою точку. Вторую. Ландри обвёл их взглядом. Шестеро на своих местах. Узор.       — Слушайте, — он говорил медленно, чеканя каждое слово. — Один раз. То, что появилось в Сером Пределе, зовётся Зверем. Он опасен тем, что пытается пройти в наш мир, оставаясь при этом между. И пока он в таком состоянии — оружие бесполезно. Когда вы встанете в Узор — настоящий, не этот, — у меня появится шанс вернуть его обратно.       Он замолчал, а потом добавил:       — Ваша задача одна — стоять. Не покидать свою точку. Что бы ни происходило. Что бы вы ни чувствовали. Что бы ни видели. Стоять.       Его голос не изменился — та же ровная, спокойная интонация. Но Киран почувствовал кожей тяжесть этих слов. «Что бы ни происходило». Это не фигура речи. Это предупреждение.       — Если вам станет плохо — стоять. Если будет больно — стоять. Если покажется, что вы умираете — стоять. Будьте в сознании. Это единственное, что от вас требуется.       — А ты? — быстро спросил Киран.       Ландри посмотрел на него.       — Я сделаю то, что должен.       Леру поднял руку, как ребёнок на уроке.       — Мальчик мой… — голос его дрожал, но не от страха, а от чего-то другого, от чего-то горячего и яркого. — Воин…       Ландри посмотрел на старика. Долго. Неподвижно.       Леру выдохнул. Закрыл глаза. Губы зашевелились в беззвучной молитве. Потом открыл глаза, и в них стояли слёзы.       Матильда смотрела на Ландри с выражением, которое Киран не мог прочитать. Не страх. Не восхищение. Что-то среднее. Что-то материнское и одновременно настороженное.       Альхан стоял на своей точке. Прямой, неподвижный. Он не задал ни одного вопроса. Для него Ландри был тем, кто схватил его на краю башни, кто сказал «ты мне нужен». Был для него командиром, которому не задают вопросов, а просто подчиняются.       Элоди стояла на своей точке и молчала. Киран видел её лицо в профиль: сжатые губы, прямой взгляд, побелевшие пальцы, стиснутые в кулаки у бёдер. Она боялась, но стояла.       «Храбрее меня, — подумал Киран. — Храбрее нас всех».       — Вопросы, — сказал Ландри. Словно знал, что они будут.       — Сколько их? — спросил Киран. — Зверей.       Ландри помолчал. Одну секунду. Две.       — Надеюсь, только один, — сказал он.       Не ответ, а уклонение. Киран заметил это и запомнил.       — Что будет с нами? — спросила Элоди, держа голос ровным и спокойным. — Когда мы встанем в Узор, что мы почувствуем?       — Я не знаю, — ответил Ландри. — Каждый Источник чувствует Узор по-своему.       Киран моргнул. Впервые Ландри сказал «я не знаю».       Ветер прошёл по двору, подняв пыль. Схема на земле — круг и шесть точек — осталась чёткой, как чертёж.       Как приговор.