Зверь Первый — Голод

      Деревню они хоронили на рассвете.       Не всех, только кого было возможно. Тех, кто лежал на улицах. Тех, кого нашли в трёх ближайших домах, открыв двери, что были заколочены изнутри. Альхан копал. Молча, ровно, с тем сосредоточенным выражением, с которым делал бы любую другую работу: рубил дрова, чистил оружие, готовил снаряжение. Только теперь Элоди знала, что эта ровность была не равнодушием. Это была единственная форма, в которой он умел горевать.       Киран копал рядом. Он не говорил, и это было ново. Обычно молчание Кирана было пустотой, в которую он сам тут же бросал шутку, колкость, хоть что-нибудь. Сейчас он просто работал. Через час рубаха прилипла к спине, и Элоди видела, как он морщился при каждом наклоне. Рёбра ещё помнили Серый Предел.       Матильда обмывала тела водой из колодца. Не потому что это что-то меняло. Потому что так было правильно. Элоди работала рядом. Сначала сама не зная, как, а потом вовсе перестав об этом думать. Они работали в две пары рук, плечом к плечу, и Матильда один раз молча тронула её за плечо с молчаливым «тяжело, я знаю». Элоди кивнула в ответ, и они продолжили.       Леру читал заупокойную молитву над теми, чьи имена нашли в брошенных бумагах. Голос у него был странно крепкий для такого тощего тела.       Ландри стоял в стороне.       Не помогал, но и не уходил. Просто стоял у изгороди, опустив руки, и смотрел на Альхана, на ямы, на сухую землю, которая ложилась обратно поверх людей. Элоди не могла понять, что на этот раз выражало его лицо. Не нетерпение. Не равнодушие. Что-то более точное и оттого холодное: он ждал, пока живые сделают то, что должны сделать, чтобы можно было идти дальше.       Когда последняя яма была закрыта, Леру долго не вставал с колен. Потом Альхан молча подошёл и помог ему подняться, придерживая под локоть, как поднимают своего.       — Пора, — сказал Ландри.       Леру вздрогнул, услышав это слово над свежей землёй.       Лошади ждали у ворот крепости осёдланные ещё с вечера. Мешки уже приторочены, фляги полны. Всё, что можно было взять у мёртвых, было взято накануне: вяленое мясо, сухари, овёс, немного сухих яблок. То, до чего мор не дотянулся. Альхан вчера обошёл кладовые и сам отбирал, что съедобно. Сегодня им оставалось только сесть в сёдла и тронуть поводья.       Накануне вечером, у гарнизонной карты, которую принёс Альхан, Ландри сказал: «Мы потеряли слишком много дней. Серый Предел не может ждать». Он развернул карту на столе, и палец прочертил две линии — длинную, петляющую вдоль рек и равнин, и короткую, пересекающую горы. «Через перевал. Три-четыре дня, если повезёт». «А если не повезёт?» — спросила Матильда. «Тогда дольше», — сказал он так, будто ответ был исчерпывающим. Может быть, для него и был.       Элоди тогда наклонилась над картой. Перевал шёл узкой полосой между двух хребтов; местами линия дороги обрывалась, и Ландри просто проводил пальцем по пустоте, словно дорога там тоже была, но ни один картограф её не нанёс.       — Ты ходил этим путём?       — Да. Давно.       Альхан в ту минуту молчал. Он стоял у стола, опустив на карту широкие ладони в ссадинах, и смотрел на линию перевала.       — Хорошо. Перевал так перевал.       Он сказал это первым. Никто не возразил.       А ещё раньше, днём, Альхан повёл Элоди показывать кладовые, и она зашла за ним в конюшню. Там было пусто. Не запах смерти — мор уже выветрился, — а отсутствие живого запаха: пота, корма, навоза, тёплой кожи. Деревянные стойла стояли пустыми, аккуратно прибранными, и от этого порядок казался жуткой подделкой под жизнь.       — Конюх их вывел, — сказал тогда Альхан. — Чтобы не мучились. Лошади умирали тяжело. Дольше людей. Я бы и сам сделал, но он успел раньше.       Он говорил это тем же голосом, которым говорил о копаных могилах. Матильда, проходившая мимо с сумкой, на секунду замерла. Только на секунду. Потом продолжила, уже чуть медленнее, и не подняла глаз.       Своей лошади у Альхана теперь не было. Мор забрал всех.       — Поедешь со мной, — просто сказал тогда Ландри.       Это было не предложение. Это было утверждение. Как и всё, что говорил Ландри. Альхан коротко кивнул. Не возразил, не поморщился. Это был приказ обстоятельств, и Альхан давно знал, как принимать приказы обстоятельств.       Сейчас, у ворот, Альхан подошёл к лошади Ландри, привычно проверил подпругу и взялся за луку седла. Ландри подождал, пока он устроится. Когда Альхан сел, Элоди увидела, как он положил одну руку чуть выше пояса Ландри — на спину, между лопаток, чтобы было за что держаться. Не больше. Лишнего касания не было ни на палец.       Элоди отвернулась и поймала глазами Кирана.       Он стоял у своей лошади, держа поводья в одной руке, а другой медленно поправлял ремень седла, который не нужно было поправлять. Он не смотрел прямо. Он смотрел туда, где Альхан положил ладонь.       Лицо у Кирана было… сложным.       Элоди уже научилась различать его манеру. Когда Киран шутил, он был громким. Когда злился — резким. Когда хотел, то становился ленивым, текучим и опасным. А когда ему было больно, он становился вот таким: ровным, как поверхность воды в колодце. И только если вглядываться, можно было увидеть, что под этой поверхностью идёт какое-то медленное, тяжёлое движение.       Он поймал её взгляд.       Улыбнулся той же кривоватой улыбкой, которой улыбался в кладовой.       — Что, леди? — спросил он. — Завидуешь?       — Кому?       — Альхану, разумеется. У него теперь самое тёплое место в отряде.       Он сказал это так, что прозвучало шуткой. Только Элоди уже знала, как именно у него получаются такие шутки.       Она не ответила. Просто подошла ближе и тихо тронула его за рукав, чтобы никто не заметил. Киран на мгновение замер. Потом усмехнулся уже иначе, мягче, без яда, и подсадил её в седло так бережно, будто она была чем-то, что легко разбить.       Дорога к перевалу шла в гору с самого выезда.       Сначала это были пологие склоны, заросшие выгоревшей травой и можжевельником. Потом каменистые тропы, узкие настолько, что лошади переступали с осторожностью. Воздух становился суше и тоньше; Элоди заметила это сначала по дыханию. Оно сделалось чаще, чем требовала нагрузка. А потом по тому, как Леру откашлялся раз, другой, и Матильда обернулась к нему привычно, как мать оборачивается на ребёнка.       — Святой отец, дышите носом.       — Я и дышу, дочь моя.       — Ртом дышите. Я вижу.       — Носом, — упрямо повторил Леру и тут же снова закашлялся.       Матильда вздохнула.       Они шли цепью. Впереди — Ландри с Альханом за спиной; тот сидел прямо, не прижимаясь, держась одной рукой и почти не качаясь в седле, как человек, привыкший к тому, что тело должно работать само, без помощи других тел. Дальше — Матильда. Потом Элоди. За ней — Киран. Замыкал отряд Леру на своём упрямом муле.       Через час Матильда придержала свою лошадь и поравнялась с Элоди.       — Перевяжи, — она протянула ей косынку. — Голову напечёт.       Элоди улыбнулась и взяла косынку. Повязала так, как Матильда учила её ещё в Излучье — узлом сбоку, чтобы не давило. Матильда оценивающе склонила голову.       — Криво.       — Ну прости.       — Дай.       Матильда наклонилась — лошади шли так близко, что это было возможно, — и привычно перевязала ей косынку быстро и ловко. Так перевязывают платок дочери. Элоди сидела смирно. Ей было почти неловко от того, как это было приятно.       В Излучье, в первые дни, она думала, что они никогда не сблизятся. Слишком разные были у них слова, привычки, дома. Но потом Элоди увезла её детей в безопасный дом и сделала это так, как делают только те, кто правда понимает, что значит ребёнок. У обеих в руках всегда что-то было — нитка, ложка, чашка, — потому что обе не умели сидеть просто так. К концу шестидневного ожидания гонцов от отца они уже разговаривали почти без объяснений, как разговаривают женщины, которым случилось делить одну заботу, и в этой заботе не оказалось ни сословий, ни расстояний.       Сейчас Элоди ехала рядом с ней и думала, что это, наверное, самое прочное, что у неё появилось за последние недели.       Матильда снова повернула голову вперёд. Один раз. Другой. И Элоди заметила: каждый раз взгляд её скользил не по дороге, а по широкой спине Альхана. Той, что покачивалась впереди.       Не сильно. Так, на мгновение.       Но Элоди уже умела видеть такие вещи.       Матильда поймала на себе её взгляд. И впервые за всё время дороги слегка покраснела. Не лицом. Шеей, у самого ворота, там, где кожа была светлее всего.       Элоди не улыбнулась. Только чуть наклонила голову — «я ничего не видела» — и отвернулась к тропе.       Матильда выдохнула. И поехала чуть быстрее.       К полудню тропа сузилась так, что лошади шли след в след.       Слева поднималась стена — рыжий, в разводах камень, кое-где затянутый сухим лишайником. Справа уходил обрыв, но не сразу пропасть, сначала склон, осыпь, потом уже настоящая высота, такая, что снизу поднимался ленивый, неподвижный туман. В этом тумане Элоди впервые увидела птицу, которая летала под ними, и от этого вида ей сделалось почти физически нехорошо.       — Не смотри туда, — сказал Киран сзади.       — Я и не смотрю.       — Леди, я вижу твой затылок.       Она невольно улыбнулась.       — Откуда ты знаешь, куда смотрит мой затылок?       — Я наблюдательный. И мне больше нечем заняться, кроме как смотреть на твой затылок.       Это было сказано легко, но Элоди услышала и нечто другое. Кирану действительно не на что было смотреть, кроме гор и её затылка. Потому что впереди, через двоих всадников, ехала спина Ландри с Альханом за ней, и на эту спину Киран явно смотреть не хотел.       — Расскажи что-нибудь, — попросила она.       — Что?       — Что хочешь. Только не молчи. Когда ты молчишь, у меня плохие мысли.       Он коротко рассмеялся.       — Леди, а ты умеешь требовать. Хорошо. Расскажу о трактирщике в Свище, который однажды попытался обсчитать меня на четыре медяка…       И он начал рассказывать — длинно, не очень правдиво, но очень хорошо, как умел один он, — а Элоди слушала и думала, что в его голосе сейчас нет ни капли раздражения. Только усталость. И ещё благодарность к ней за то, что она дала ему повод говорить.       Она слушала и поглядывала на него через плечо. Не часто. Так, как смотрят на что-то, чего раньше не замечали.       Кристиан рассказывал бы эту историю иначе. Он вообще рассказывал бы не эту историю, потому что он не встречал никаких трактирщиков в Свище. Кристиан знал, что такое ужин у канцлера, и какой бургомистр в Бриале хорош, а какой сменится после осени. Сын барона был спокоен и понятен, как тёплая комната, в которой её ждут.       Киран был не комната. Киран был узкая, незнакомая улица с фонарями, которые горят не там, где привычно.       Элоди смотрела на его профиль, резкий, в пыли, со ссадиной на скуле, и впервые подумала, что мужчина может выглядеть «так». Что в этом «так» есть что-то, чего она в Кристиане не искала, потому что не знала, что это бывает.       Грубость рук. Усталость в углах рта. Глаза, которые всегда что-нибудь высматривают. Способ движения не воспитанный, не изящный, а свой, выработанный жизнью, которой у Элоди не было и быть не могло.       Это было тем самым любопытством, которое в дочерях советников гасят с детства, мягко, но точно, как гасят свечу мокрыми пальцами.       Она отвернулась к тропе.       Киран всё ещё что-то рассказывал про четыре медяка и ножовку. Она уже почти его не слушала.       Обвал начался без предупреждения.       Сначала был короткий, сухой звук сверху. Так бы скрипнула очень большая доска, если бы её сломали о колено. Элоди подняла голову и ничего не успела увидеть, кроме того, как стена слева «поползла».       Не камень упал. Не кусок. Стена пошла целым своим боком, сначала медленно, потом сразу быстро, и в воздух поднялась рыжая пыль, в которой всё перестало быть видно.       Лошадь под Элоди закричала.       Это был именно крик. Высокий, человеческий, тот, который слышишь раз в жизни и потом узнаёшь в любых снах. Она встала на дыбы, мотнула головой; Элоди потянулась за поводьями, но их уже не было. Был только воздух, и седло уходило из-под бёдер вбок, и тропа уходила куда-то вверх, а там, где должна была быть тропа, начинался склон.       Она падала.       Это было не страшно, потому что страх не успевал собраться во что-то понятное. Это было удивительно оттого, как медленно тело понимает, что уже не стоит, и как медленно успевает позвать руку, чтобы за что-то схватиться. Рука нашла камень. Камень оторвался. Под ладонью скользнула трава, тоже без корней, будто нарисованная.       — Элоди!       Голос Кирана звучал сверху, очень близко.       А потом рывок.       Что-то схватило её за запястье. Не аккуратно, не вежливо, а так, как хватают, когда уже поздно подбирать удобный захват. Рука. Сильная, узкая, в чём-то мокром, и Элоди только потом поняла, что это кровь на содранной о камни ладони.       Она повисла.       Под ногами клубился туман, ниже — то, чего она не хотела видеть.       Над ней, на самом краю тропы, наполовину уже сорвавшись сам, лежал Киран. Он держал её одной рукой, а второй пытался зацепиться за корень, который рос из стены и который был тоньше его пальца.       — Не двигайся, — сказал Киран сквозь зубы. — Элоди. Не двигайся.       Она не двигалась. Она вообще не шевелилась. Она смотрела ему в серое от пыли лицо с разбитой бровью, с тем самым выражением, с каким люди принимают решения, о которых потом не любят вспоминать, и думала очень ясной, очень быстрой мыслью: «Он не отпустит. Он скорее упадёт со мной, чем отпустит».       Корень начал выходить из стены.       — Ландри! — крикнул Киран. — Ландри, твою мать!       Тропу заволокло пылью. Элоди не видела никого — только Кирана, только корень, только медленное, неотвратимое движение этого корня наружу.       И тогда сверху появилась рука. Но не та, которую звали. Огромная. Тёмная. Со шрамом поперёк ладони.       Альхан.       Она взяла Кирана за локоть и молча потянула. Без «раз-два». Просто потянула, как тянут из-под завала своих, потому что иначе не вытаскивают.       Киран пошёл вверх. Элоди — следом за ним, потому что Киран её не отпустил. Альхан вытащил их обоих одним движением, и ещё одним сразу же оттащил от края в сторону, где стена была толще и не сыпалась. Положил на тропу. Сам сел на колено рядом, тяжело дыша.       Не сказав ни слова.       Только посмотрел Кирану в лицо. Коротко, оценивающе, как командир смотрит на солдата, проверяя, цел ли он. Затем кивнул и повернулся к Элоди с тем же взглядом, без жалости, но с той же точностью.       — Спасибо.       Альхан кивнул ей. И встал.       Она увидела чуть выше, у самой стены, Ландри. Он не сорвался помогать. Не побежал. Стоял там, где тропа была твёрже, и смотрел, как Альхан поднимает их. Спокойно. Как смотрят на результат чужой работы, порученной другому.       Он доверил это Альхану. И Альхан сделал.       Киран лежал рядом на спине и смотрел в небо, в котором ещё клубилась пыль. Дышал часто, неровно. Левая рука была в крови до локтя; правая, та, которой он цеплялся за корень, почти чёрная от ссадин. Бровь рассечена. Щека в пыли. Губы сухие.       Элоди склонилась над ним.       — Ты дурак, — сказала она тихо.       — Твоими стараниями, леди.       — Ты мог упасть.       — Не мог. — Он закрыл глаза. — Я очень не люблю падать. Это противоречит моим жизненным принципам.       Она тихо засмеялась и сама удивилась этому смеху. А затем осторожно положила ладонь ему на грудь, туда, где у людей сердце. Сердце у Кирана билось так, что ладонь чувствовала это сквозь рубашку. Часто. Сильно. Живо.       — Спасибо, — сказала она ему уже отдельно.       Он не ответил. Только накрыл её руку своей окровавленной, грязной и тяжёлой. Потом отпустил.       Когда пыль осела, выяснилось, что тропа разрублена надвое.       Метров десять рыжих глыб лежали поперёк дороги. Лошадь Элоди была внизу в осыпи, мёртвая или почти; голос её оттуда больше не доносился. Три оставшиеся лошади жались к стене с этой стороны завала и дрожали, поводя боками.       С той стороны, отрезанные от остальных, стояли Леру и его мул.       Леру был бел как полотно. Он держал мула за повод обеими руками, словно тот мог куда-то деться, и смотрел через завал так, будто видел не камни, а бурную реку, которую нельзя перейти.       — Я живой! — крикнул он зачем-то. — Дети мои, я живой!       — Видим, святой отец, — отозвался Альхан.       Ландри подошёл к завалу.       — Через верх не проведём животное, — сказал Альхан, оценивая глыбы. — Человек пройдёт. Скотина — нет.       — Значит, разгребаем. — Ландри скинул плащ. — Снизу. Там у стены камней поменьше.       Альхан кивнул и пошёл за ним.       Следом поднялась Элоди. Ноги её слушались плохо, но всё же слушались.       — Я тоже.       Ландри коротко глянул на неё и не стал спорить.       Матильда уже была у завала и закатывала рукава.       Они начали разбирать.       Альхан брал самые большие камни. Он делал это молча, и Элоди уже поняла, что пока он рядом и молчит, это не страшно, что бы ни происходило. Матильда передавала камни поменьше. Киран, несмотря на разбитые руки, носил то, что мог. Элоди тоже носила; ладони у неё к третьему камню были уже стёрты, но боли она почти не чувствовала, потому что под кожей ещё дрожало то, что не успело испугаться вовремя и теперь догоняло её.       Ландри тоже работал.       Это было такое странное зрелище, что Элоди даже вначале остановилась с камнем в руках, чтобы посмотреть. Ландри — холодный, выверенный, всегда стоящий чуть в стороне, — сейчас был внутри. Среди них. Он брал большие тяжёлые камни наравне с Альханом, нёс их к краю тропы, сбрасывал и возвращался. Спокойно. Не быстрее и не медленнее остальных.       Не было в этом ни демонстрации, ни уступки. Он не давал понять, что снизошёл до них. Он просто оказался частью работы. Впервые с того момента, как Элоди его узнала.       Завал разбирали полтора часа.       К тому моменту, как образовался узкий, едва в полроста проход, у всех были стёрты ладони. Матильда перевязывала свои уже на ходу, оторвав полоску от подкладки плаща. Альхан не перевязывал ничего. Киран сел на камень и долго смотрел на свои руки.       Леру протиснулся в проход первым. Его мул после.       Святой отец обнял неловко Матильду, прижавшись щекой к её груди, и сказал что-то про Единого и про то, что чудеса бывают, особенно у тех, кто терпеливо ждёт. Матильда дала ему попить из фляги и ничего не ответила.       Ландри посмотрел на проход, на небо. Солнце уже клонилось к хребту. Потом бросил взгляд на отряд.       — Киран, посади Элоди на свою лошадь.       А потом добавил:       — Дальше идти нельзя. В темноте рискуем сорваться. Я помню, что недалеко должна быть пещера.       Ландри указал подбородком чуть выше по тропе и молча взялся за поводья.       Пещера действительно была.       Невысокая, сухая, с почерневшим от старых костров сводом. Кто-то ночевал здесь и до них. Внутри пахло камнем и пылью; снаружи, на узком уступе, нашлось место для лошадей и мула Леру. Животное отнеслось к этому с тем же выражением, с которым относилось ко всему остальному.       Костёр развёл Альхан. Ужином занималась Матильда. Хлеб был чёрствый, последний сыр и вяленое мясо нарезали тонко, чтобы хватило всем поровну. Леру предложил короткую молитву о долге перед Единым.       Ели молча.       Усталость лежала на каждом по-своему. У Матильды на плечах: она опускала их, как опускают давно носимый груз, который наконец можно положить. У Альхана в руках: они лежали у него на коленях, тяжёлые и неподвижные, как будто за день он отдал им всё, что мог. У Леру в лице: морщины собрались глубже, и старик впервые казался не чудаком, а просто стариком. У Кирана везде: в плечах, в руках, в дыхании, в том, как он сидел, привалившись спиной к камню.       В Ландри усталость не лежала нигде. Он был такой же, как утром.       После еды все разошлись по углам пещеры. Альхан вызвался дежурить первым, но Ландри коротко бросил «не нужно», и капитан после секундной паузы кивнул и лёг.       Элоди легла последней.       Закрыла глаза. Полежала. Открыла.       Ландри сидел у костра. Один.       Она села рядом.       Он смотрел на огонь. Или сквозь огонь. Элоди не могла понять. Лицо спокойное, ровное, освещённое красным. Ни усталости, ни боли, ни тревоги. Как будто этот день — обвал, лошадь, завал, полтора часа работы — не коснулся его вовсе.       — Ты же понимаешь, что Киран сходит с ума по тебе, — тихо произнесла девушка, подтягивая уставшие ноги.       Не вопрос — утверждение.       Ландри не повернул головы.       — Это не имеет значения.       Четыре слова. Без паузы. Без удивления. Он знал. Конечно, он знал. Он видел всё. Видел, как Киран смотрит, как отводит глаза, как злится, когда Ландри проходит слишком близко, и как злится сильнее, когда проходит слишком далеко. Ландри видит и не делает ничего. Позволяет Кирану медленно гореть.       — Ты ранишь его.       — Ему стоит больше думать о Звере. Не обо мне.       Элоди замолчала. Она ждала жестокости. «Мне всё равно», «это его проблема», «не моя забота». Но Ландри не сказал ни того, ни другого. Он сказал — «ему стоит думать о другом». Не жестокость. Перенаправление.       — Чувства непредсказуемы, — не      громко заметила Элоди.       Угли треснули. Красная искра взлетела и погасла.       — Поэтому твои глаза ищут Кирана в пути?       Элоди замерла.       Воздух стал другим. Холоднее. Тише. Как будто пещера сжалась.       — Я не… — она сглотнула, почувствовав, как пересохло в горле. — Я помолвлена.       Ландри повернул голову. Впервые за весь разговор посмотрел на неё. Тёмные спокойные глаза — без насмешки, без сочувствия.       — Чувства непредсказуемы, — повторил он.       Её собственные слова. Точные. Развёрнутые. Возвращённые ей, как зеркало, в которое она не хотела смотреть.       Элоди открыла рот и закрыла.       Ландри снова смотрел на огонь.       Сон пришёл к Элоди не сразу.       Сначала была стена пещеры. Каждая трещина в ней, каждая тень, каждый изгиб. Элоди смотрела в неё и считала выступы, ямки, переходы света. Она делала так в детстве, когда не могла заснуть: считала всё, что попадалось на глаза, пока счёт не превращался в шум, а шум в темноту.       Затем пришел вихрь.       Сначала тёплый, мягкий, как тогда. Воздух обнял её снизу и поднял вверх. Земля провалилась, и Элоди по привычке, по памяти первого сна улыбнулась, потому что ждала кружения, ждала спирали, ждала ощущения «я там, где должна быть».       Но вихрь её ударил.       Не подхватил, а ударил. Сбоку, тяжело, как кулак в грудь. Воздух стал плотным, вязким и хлынул в рот, в нос, в горло. Элоди попыталась закричать, но крика не было. Только воздух, который шёл не наружу, а внутрь, и который не давал войти своему собственному дыханию. Лёгкие распёрло. Рёбра заныли. Не больно, но страшно тем тошнотворным страхом, с которым тело понимает, что не справляется.       Её крутило.       Не плавно. Рывками. Как тряпку на ветру, который не выбирал, в какую сторону дуть. Каждое кружение било её обо что-то, и каждое касание было сухим, холодным и чужим. Серым.       И в самой середине вихря появилась тёмная точка. Глаз? Пасть? Что-то, чему имени не было.       Оно смотрело на неё.       Элоди забилась и проснулась.       Пещера была тёмной.       Костёр догорел. Угли ещё дышали красным под пеплом, и красное слабо качалось на ближайшей стене. Где-то в углу храпел Леру. Матильда дышала ровно. Альхан — почти не слышно. Слева, ближе к выходу, под одеялом темнело что-то узкое и неподвижное — спал ли там капитан, или это была только тень, Элоди не разобрала.       И голоса.       Тихие. Не шёпот, но так близко друг к другу, что слова почти сливались. Два голоса у догоревшего костра. Один — ровный, как всегда. Второй — глухой и напряжённый.       Ландри и Киран. Сидели рядом плечом к плечу, или почти, и говорили так тихо, что Элоди едва разбирала слова.       Она замерла. Закрыла глаза. Не пошевелилась. Сердце стучало так громко, что казалось, они его услышат.       — …постараюсь защитить её.       Ландри. «Её» — кого? Элоди ещё не понимала. Ещё не проснулась до конца.       — Как сегодня?       Киран. Два слова и в них весь день. Обвал. Лошадь. Тропа, которая исчезла. Рука, которая схватила. Рука, которая не захотела.       Долгая пауза. Угли потрескивали, разбавляя повисшую тишину.       — Альхан справился, — отозвался наконец Ландри.       — Ты так доверяешь ему?       Элоди услышала в голосе ревность. Злость.       — Я доверяю вам всем, — произнёс Ландри. — И хочу, чтобы вы доверяли мне.       Тишина. Элоди слышала своё медленное притворное дыхание. Слышала, как Киран сдвинулся. Ткань зашуршала о камень.       — Элоди меньше всех годится для твоей миссии.       — Она сильна, — возразил Ландри. — Она выдержит Узор. А Зверь будет занят мной.       Элоди перестала дышать.       «Она сильна». Ландри, который видел всё, который знал всё, который недавно развернул её собственные слова против неё, сказал: «Она сильна».       И второе — «Зверь будет занят мной».       Ландри будет один. Против Зверя.       — А если ты проиграешь? — спросил Киран.       — Тогда от Ровера больше ничего не останется, — ответил Ландри. — Ничего.       Снова тишина.       Она закрыла глаза, чтобы не видеть стены, и слушала, как Киран укладывается спать.       И подумала, что хотела бы однажды попросить у него что-нибудь мягко и по-женски. Просто чтобы посмотреть, что тогда станет с его лицом.