Зверь Первый — Голод

      Дворец пах воском.       Киран шёл по коридору и думал, что за этот месяц запомнил здесь каждый поворот. Сначала широкая лестница с красным ковром, потом направо, мимо двух стражников (одни и те же лица, оба ему уже кивают), потом длинный переход с окнами в сад, потом ещё раз направо, в крыло потише. Слуга шёл сзади, чуть приотстав больше для порядка, чем для дела. В первый раз его вели. Во второй почти провожали. В третий — слуга просто молча двинулся следом. В этот раз, четвёртый, Киран уже сам знал, куда идти.       Сапоги на нём были новые. Он не привык к новым сапогам — старые знали ногу, эти нет. И рубаха на нём была новая — простая, тёмная, без излишеств, но добротная. Он купил её на третий день после того, как из казны ему отсчитали его часть. До этого ходил в том, в чём вернулся.       У знакомой двери он остановился. Слуга догнал его, поклонился двери (не Кирану — двери), тихо постучал.       Изнутри открыли. Вышел человек в тёмном одеянии, с осунувшимся лицом, кивнул и отошёл в сторону. Лекарь. Тот самый, что в прошлый раз. И в позапрошлый.       — Прошу, господин.       Дверь закрылась за спиной мягко, без щелчка. Слуга остался в коридоре. Лекарь тоже ушёл, и Киран слышал, как удаляются шаги. В покое стало тихо.       Тихо и светло.       Большое окно выходило в сад. Лето было в самом разгаре. В саду цвело что-то жёлтое и что-то белое, и в раскрытое окно тянуло жарким воздухом и запахом нагретой травы. Над ложем висел лёгкий полог, откинутый в сторону. У стены стоял стол с лекарскими склянками, с миской воды и сложенными чистыми полотнами. Кресло у изголовья. Низкая скамья. Потушенная свеча в подсвечнике. Всё то же. За месяц ничего не изменилось.       И Ландри.       Киран постоял у двери.       Он каждый раз думал, что теперь будет легче. И каждый раз — нет.       Ландри лежал на спине. Под белым покрывалом угадывалось длинное, тонкое тело. Руки уложены поверх покрывала, вдоль боков. Лицо повёрнуто к окну, к свету. Волосы аккуратно расчёсаны — по-видимому, кто-то занимается этим каждый день, — и от всего этого Ландри выглядит ещё более не-собой. Ещё более мёртвым.       Он бледный. Под глазами серое. Губы сухие и бескровные.       Грудь поднимается раз. Долгая пауза. Ещё раз.       Киран подошёл к креслу у изголовья. Постоял. Сел не в кресло, а на низкую скамью, что была ближе к кровати. Кресло слишком мягкое: он попробовал в первый раз и больше туда не садился.       — Привет, ледышка, — сказал он тихо.       Ландри не ответил.       Киран и не ждал. Он наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и переплёл пальцы.       — Снаружи всё ещё лето, — сказал он. — Жарко так, что в городе собаки в тени валяются и не лают, даже когда мимо проходишь. Кошки тоже не показываются. Все попрятались. Только ты лежишь, как зимой, под одеялом.       Он посмотрел на лицо Ландри. На гладкие неподвижные веки. Ни одной жилки не дрогнуло.       — Тебя тут хорошо устроили, — продолжил он. — Я каждый раз проверяю. Лекарей трое, и все важные, как епископы. Один даже из-за моря выписан. Король твоим телом дорожит, как сокровищницей.       Он усмехнулся себе, не Ландри. Усмешка вышла кривая.       — Ты, между прочим, своё слово сдержал. Помнишь? Ты обещал, что я буду богат. Так вот — я богат. Странное дело. Я полночи не спал, всё ждал, что кто-нибудь придёт и заберёт всё обратно. Никто не пришёл.       Он помолчал.       — Я снимаю комнату на «Хромой утке», у южных ворот. Дрянное место, но я там сам. Пробовал получше, у Соборной площади, с коврами и поклонами. Не смог. Не моё.       Он смотрел на руку Ландри, лежащую поверх покрывала. Длинные пальцы. Бледные, как воск.       — В общем, я зачем пришёл, — сказал Киран. Голос неожиданно сел, и он прокашлялся. — Я уезжаю из столицы. Не знаю ещё, куда. Куда-нибудь.       Ландри не ответил.       — Я не пропаду, — продолжил Киран. — Денег хватит надолго. Найду себе место. Может, к морю поеду. Я никогда не видел моря. Говорят, оно того стоит... Может, ещё куда-то. Не важно.       Он посмотрел в окно. В саду протяжно перекликались две птицы.       — Слушай, — сказал он. — Я не умею вот это всё. Я не Леру. Но ты всегда знал наперёд, что я хочу сказать. Иногда раньше меня самого. Это было обидно, между прочим. Сейчас ты молчишь, и это ещё обиднее.       Он смотрел на лицо Ландри. На сомкнутые ресницы. На сухие губы.       — Мне страшно, Ландри, — признался он совсем тихо, как будто кто-то мог услышать. — Что приду в следующий раз, а ты уже не дышишь.       Тишина.       — Возвращайся, — сказал Киран. — Слышишь? Будь упрямым.       Он сидел ещё долго.       Потом встал. Скамья скрипнула. Киран постоял, глядя сверху-вниз на спокойное лицо.       И наклонился.       Близко. Так близко, что увидел тонкую жилку у виска Ландри. Она едва-едва билась, как маленькая нитка под кожей. И ещё ближе.       Он коснулся губами его губ.       Они были сухие и прохладные. Ничего не случилось. Ни вспышки, ни тепла, ни ответа. Просто — холодно, тихо, никак.       Киран отстранился.       Постоял с закрытыми глазами. Затем открыл.       — Прости за это, — сказал он хрипло. — Ты всё равно ничего не почувствуешь. А я запомню.       Он смотрел на лицо Ландри. На спокойное, отсутствующее лицо.       — Возвращайся в этот мир, ледышка, — сказал наконец. — Тут жарко. Тебе как раз будет в самую пору остудить.       Он отвернулся.       Дошёл до двери, не оглядываясь, но в последний момент остановился. Положил ладонь на ручку. Постоял так и вышел.       Киран щурился после полутёмного покоя. Солнце било в глаза. Он стоял на верхней ступени крыльца и не сразу её увидел.       — Господин Киран.       Слуга поклонился. У него была короткая аккуратная борода и почтительные глаза. И за его плечом стояла повозка.       Богатая повозка из тёмного дерева с медной оковкой; с гербом дома Левре на двери: серебряный сокол на синем поле. Две лошади в новой сбруе и возница на козлах в платье цветов Левре.       И в открытой двери повозки лицо Элоди.       Она подалась чуть вперёд, чтобы её было видно. На ней было красное платье с золотым шитьем; волосы убраны в сложную роверскую причёску. Никаких украшений, только тонкая цепочка на шее.       — Киран, — сказала она. — Поедем со мной обедать.       Он сошёл с крыльца.       — Леди Левре, — он чуть склонил голову. Получилось не очень почтительно, но он старался. — Не уверен, что меня пустят в приличное место.       — Тебя пустят куда угодно, — спокойно сказала Элоди. — Ты герой королевства.       — А, ну да. Я всё время забываю.       Он залез в повозку. Внутри пахло кожей, лавандой и чем-то ещё — может быть, её волосами. Сел напротив. Дверь закрылась. Возница тронул.       Повозка качнулась и пошла.       Киран смотрел в окошко, где дворцовый двор плыл назад. Сначала стража у ворот, потом широкая площадь, потом узкая богатая улица, по которой шли люди в светлых одеждах, и никто из них не смотрел на повозку с гербом советника. Здесь к таким повозкам привыкли.       — Ты был у него, — сказала Элоди.       — Да.       — Как он?       — Так же.       Она медленно кивнула, как будто этого и ждала.       Киран посмотрел на неё.       Она изменилась, но он, кажется, только сейчас заметил это. Спина ровная, но не от выправки. Глаза смотрят прямо, не уходят в сторону. И той тонкой испуганной струны, которая в ней звенела всё путешествие, больше не было.       — Тебе идёт, — сказал он прежде, чем успел подумать.       — Что мне идёт?       — Не знаю. Так.       Она чуть улыбнулась. Не ответила. Посмотрела в окошко.       Трактир, к которому они подъехали, был не тот, который Киран знал по прежней жизни. Те трактиры пахли прокисшим пивом и человеческим потом. Этот пах жареным мясом, травами и чем-то сладким, что пекли где-то в задней пекарне. Вывеска была резная, с позолотой. У дверей стоял человек в чистом переднике и кланялся подъехавшим.       Их провели в отдельный покой — маленький, на втором ярусе, с окном на тихий внутренний двор и столом на двоих со свечами в подсвечниках (днём не зажжёнными). Принесли вино, хлеб, мясо, печёные овощи, какие-то подливы. Слуги двигались бесшумно и не задерживались надолго.       Когда они остались одни, Элоди отпила вина и спросила:       — Ты видел остальных?       Мужчина покачал головой.       Она поставила кубок. Сложила руки на коленях.       — Матильда осталась со мной. У нас в доме. Дети тоже. Младшие пошли в школу при Святой Марте. Это хорошая школа, там учат и грамоте, и счёту, и закону Единого. Старший сын Матильды хочет учиться оружию, отец говорит — посмотрим, рано ещё. Они живут в восточном крыле, у них там целых четыре покоя. Матильда сначала всё ходила и трогала вещи, как будто проверяла, настоящие ли. Сейчас уже спокойнее, — Элоди улыбнулась. — Она хорошая. С нашими слугами у неё поначалу было непросто, но она нашла с ними общий язык быстрее, чем я могла подумать.       — А денег ей сколько досталось? — спросил Киран.       — Свою долю она получила. И Альхан отдал ей свою.       — Всю?       — Всю. Сказал — ему не нужно. Он в королевском гарнизоне теперь, его кормят и одевают, а большего ему и не надо.       Киран хмыкнул.       — На него похоже.       — Очень на него похоже, — кивнула Элоди. — Он навещает нас по воскресеньям. Сидит с детьми во дворе и учит старшего держать меч. Матильда смотрит на это в окно и молчит. Я не знаю, о чём она думает. Я не спрашиваю.       Элоди немного помолчала.       — Отец Леру переменился после Узора. Это сложно объяснить, но в нём стало больше спокойствия, умиротворения. И разума. Он больше не деревенский чудак. Он сейчас при столичной церкви Единого. Это большая церковь, у самой реки. Его взяли в помощники к старшему священнику. Свои деньги он отдал на новую церковь в Камелии, в своей деревне. Старая там совсем обветшала. Он ездил туда дважды, проверял, как идут работы. Говорит, к осени поднимут стены.       — Он хороший человек, — сказал Киран.       — Да.       Она снова помолчала.       — А я… — сказала Элоди. — Свою долю я отдала в приют. Бриале. Я подумала, что нехорошо помогать только столичному, как будто за городскими стенами детей нет. В Бриале большой приют при монастыре. Я не была там сама, но мне рассказывали, что место суровое. Город торговый, шумный, дети растут, как умеют. Деньги пошли через епископат, я постаралась, чтобы дошли все, до последнего ровена.       Киран не сразу ответил.       Он смотрел в кубок. На дне, среди тёмного вина, отражалось маленькое окошко — крестообразное, светлое, искажённое выпуклостью стекла.       Бриал.       Серые стены, длинная зала с лежанками в два яруса, узкие окошки под самым потолком. Каша из ячменя, в которой иногда попадается муха. Колокол на рассвете, колокол к вечерне, колокол спать. Брат-наставник, который всегда садился к нему ближе всех у очага и звал «своим маленьким». Тёплый голос. Большие руки. Долгая ласка по волосам.       Это всё было там. В Бриале. В том самом приюте.       Он медленно отпил вина. Вино прошло горлом, и он не почувствовал вкуса.       — Это хорошо, — сказал он ровным голосом. — Что не только в столицу.       Он поставил кубок. Помолчал.       Она ела мало, больше держала ложку, чем подносила её ко рту. И Киран тоже почти не ел. Просто сейчас не хотелось.       Элоди отпила ещё вина. И, не глядя на него, сказала:       — Я разорвала помолвку с Кристианом.       Киран поднял глаза.       — Когда?       — Две недели назад. Я ездила к нему сама. Это было неприлично — невесте ехать к жениху объясняться, но я подумала, что письмо в таком деле ещё неприличнее.       — И что он?       — Не удивился, — Элоди наконец посмотрела на Кирана. — Совсем не удивился. Сказал: «Я ждал этого с того дня, как ты вернулась». Сказал, что я уехала одной, а вернулась другой, и эта другая ему не невеста. Не в том смысле, что не нравится. В том смысле, что не его.       Она сделала паузу.       — Мы расстались хорошо. Он попросил, чтобы мы остались добрыми друзьями. Я согласилась. Думаю, мы и правда останемся.       — А отец? — спросил Киран. — Он ведь сам этот брак ладил.       — Отец, — Элоди улыбнулась — устало, тепло, — мой отец теперь не смеет мне перечить. Я героиня королевства. Я спасала Ровер от Зверя. Он меня теперь немного боится. Это смешно.       Киран отпил вина. Настроение было странное. Сам разговор казался странным.       — А почему разорвала? — спросил он.       Она опустила взгляд на свои руки.       — Я попробовала вернуться к прежней жизни, Киран. Честно попробовала. Приехала, обняла отца, переоделась в чистое платье. Через два дня меня позвали на приём к госпоже Орвин. Там были все те же самые люди, что и до моего отъезда. Те же разговоры. Кто за кого вышел, у кого какая ткань на платье, чья борзая на охоте была первой. Я сидела и слушала и не могла понять, как я в этом жила раньше. Я не презираю их. Они хорошие. Просто я больше не могу с ними рядом часами молчать и улыбаться нужными улыбками. У меня больше не получается.       Она подняла глаза.       — Прошло не так много времени. Но что-то во мне изменилось. И послушной жены барона из меня уже не выйдет. Не для Кристиана точно.       Киран молчал.       Она сидела напротив и говорила вещи, за которые любую другую девицу её происхождения отец запер бы в покое на неделю. А она говорила их спокойно. Без надрыва. Как что-то уже решённое.       — Ты молодец, — сказал он наконец. — Я серьёзно.       — Спасибо.       Она помолчала. Покрутила в пальцах ножку кубка. Не подняла глаз.       — И теперь, — сказала она тихо, — я могу сама выбирать. С кем мне быть.       Киран кивнул.       — Это хорошо, — сказал он. — Тебе так и надо. Найди себе кого-нибудь… — он поискал нужное слово, — кого-нибудь подходящего. Не такого, как Кристиан. Чтобы видел тебя такой, какая ты есть.       Элоди слабо улыбнулась. Подняла на него глаза.       — Киран.       — Что?       — Ты иногда такой… — она покачала головой. — Нет, не важно.       Она снова отвела взгляд. А потом добавила другим голосом, уже не таким спокойным:       — Можно я спрошу тебя об одной вещи?       — Спрашивай.       — Ты все ещё хочешь быть с ним?       Киран замер.       Хлеб, который он крошил в пальцах, рассыпался по скатерти. Он отодвинул хлебные крошки в сторону. Посмотрел в окошко. Во дворе трактира под навесом сидела кошка и вылизывала лапу, долго и обстоятельно.       — Это теперь не важно, — сказал он наконец. — Это никогда не было взаимным. А сейчас он лежит там. Почти мёртвый. Это всё надо… — он сделал рукой неопределённый жест, — забыть. И жить дальше.       — Жить дальше, — повторила Элоди.       Он усмехнулся.       И тогда она положила свою руку поверх его руки.       Тихо. Без слов. Просто узкая тёплая ладонь легла сверху, и тонкие пальцы чуть согнулись вокруг его пальцев.       Он снова замер.       Её рука была другой, чем он привык. С коротко подрезанными ровными ногтями. И тёплая.       Он посмотрел на её руку. Потом медленно поднял глаза.       Элоди не смотрела на него. Она смотрела в стол. Краска поднялась у неё по шее. Он увидел, как она пошла, тонкая и розовая, выше воротника, к щекам. Уши тоже стали красные. Она кусала губу.       — Киран, — сказала она, и голос её дрогнул, — способен ли ты… увидеть, что рядом с тобой может быть кто-то другой? Кому ты дорог. Очень.       Он смотрел на неё. Долго. Дольше, чем нужно было бы. Дольше, чем приличный человек смотрит на даму высокого положения. Но он не был приличным человеком, и она это знала, и это было сейчас не важно.       Он смотрел и медленно, очень медленно понимал.       Элоди. Леди Элоди Левре. Дочь одного из первых домов королевства, теперь — героиня королевства, и — свободная. Сидит напротив него. Своей рукой накрывает его руку. Краснеет до ушей. Не поднимает глаз. И говорит ему это.       Ему. Вору. Наёмнику. Грешнику, которого король простил одной грамотой.       — Элоди, — сказал он наконец. Очень тихо. — Ты понимаешь, что ты говоришь?       — Понимаю, — сказала она, всё так же не поднимая глаз. — Я долго думала. Я знаю, кто ты. И знаю, кто я. Я знаю, что скажет отец, и что скажут в свете, и что скажут священники. Я всё это знаю, Киран.       Она наконец подняла на него глаза. Они были тёмные, серьёзные, и в них стояла решительность.       — Я не прошу у тебя ничего, — сказала она. — Я не прошу, чтобы ты полюбил меня так, как любишь его. Я знаю, что так не будет. Я просто… — она запнулась, — я просто хочу, чтобы ты увидел. И понял. Что не все двери закрыты.       Тишина.       Киран смотрел на её руку поверх своей и не убирал свою.       Он впервые за этот месяц по-настоящему думал не по кругу про Ландри.       Элоди рядом. Элоди — свет. Элоди не из его жизни, но почему-то рядом. Хорошая. С ясным умом и тихим ветром внутри. С ней не будет того, что было с Ландри. Того надрыва, той муки, того молчания.       С ней будет другое. Ровное, спокойное, наконец взаимное.       Может быть, это и не любовь с её стороны. Она слишком молода, чтобы понимать, что это за чувство. Но она тянется к нему. И он чувствует, как тянется к ней в ответ. Не сердцем. Но чем-то ещё.       Он медленно, очень медленно, повернул свою руку под её рукой так, что её пальцы оказались в его пальцах.       Элоди едва заметно выдохнула.       — Я не обещаю тебе ничего, — сказал Киран наконец. — Я не знаю, что во мне сейчас. Я устал. Я наполовину ещё там, у его изголовья. Я не знаю, выйдет ли из меня что-то путное для тебя.       Он посмотрел на неё.       — Но я останусь.       Элоди наконец улыбнулась так, как не улыбалась ни разу за весь обед.       Они сидели рука в руке через стол, среди остывающего мяса и недопитого вина, и за окном тихий внутренний двор жил своей жизнью: кошка ушла куда-то, прошёл слуга с пустым ведром, в дальнем окне напротив женщина в белом чепце вытряхивала скатерть.