Shattering a Heart of Darkness

Миссис Кейк промокнула лоб, стирая лёгкую испарину, прежде чем повернуться к новым посетителям – молодой паре с широченными улыбками, приклеенными к лицам. Без сомнения, они всё ещё пребывали в «конфетно-букетном периоде» – той ранней поре отношений, где всё – блаженство и счастье, где вы со своей второй половинкой чувствуете себя родственными душами до мозга костей. Даю им два месяца, прежде чем начнут цапаться и огрызаться друг на друга. Хотя миссис Кейк была ярой сторонницей романтики, она оставалась практичной пони и могла определить, когда две лошадки созданы друг для друга, а когда просто ослеплены влюблённостью. Проводив пару за столик, она замерла, провожая взглядом мистера Кейка, направлявшегося на кухню, подмечая его короткую оранжевую гриву и мягкую янтарную шёрстку. Небеса, какая же я счастливая кобылка! Несмотря на раннее время, миссис Кейк поражалась, как набился битком «Сахарный Уголок», недоумевая из-за внезапного обеденного наплыва, но решая, что незачем допытываться до причин, если дела идут хорошо. Доставляя тарелку булочек с корицей кобылке с дочерьми, она краем глаза заметила Пинки Пай, расставлявшую на столике слоёнки с глазурью и глухо, безэмоционально пожелавшую посетителям приятного аппетита, прежде чем отойти. С тех пор как Твайлайт Спаркл уехала – подробностей чего никто из оставшихся Элементов Гармонии раскрывать не желал, – розовая пони разительно переменилась. Она больше не скакала вприпрыжку и не болтала без умолку, вместо этого отвечая коротко, ровным тоном, и всегда выглядела так, будто не проснулась до конца, лишённая своих обычных пугающих запасов энергии. Её некогда пушистая грива теперь стала длинной и прямой, стянутой в хвост, а малиновая шёрстка приобрела унылый серовато-розовый оттенок. Но по-настоящему ужаснее всего была неспособность миссис Кейк помочь своей жилице и подруге, которая наотрез отказывалась обсуждать случившееся с Твайлайт, вместо этого расхаживая с таким видом, словно всё в порядке. Оставшись вдвоём на кухне, миссис Кейк отложила ком теста и скалку как раз вовремя, чтобы увидеть, как Пинки угрюмо уставилась в пространство. — Пинки, ты в порядке? Встряхнув головой, Пинки вновь нацепила широкую улыбку, которую носила почти круглые сутки, и кивнула. — Конечно, миссис Кейк. С чего бы мне быть не в порядке? — Миссис Кейк было трудно решить, что хуже: явно фальшивая, зубастая улыбка, которую Пинки дарила всем на публике, или та безмерная боль и печаль, что она, очевидно, носила с собой постоянно. — Мои клубничные кексы-завитушки с дополнительной посыпкой были недостаточно вкусными? Я могла бы добавить ещё клубники или посыпки. — Н-нет, всё хорошо. Они замечательные, и посетителям они нравятся. Просто... М-м, как бы сказать? Я очень за тебя волнуюсь, дорогая. — Уголки губ Пинки оставались неподвижными, но едва заметно дрогнули, мелко задрожав, словно жили своей жизнью и были в сильном гневе. — Ой, не стоит обо мне волноваться, миссис К., — ответила Пинки сквозь улыбку, которая теперь начинала изрядно нервировать. — Я чувствую себя просто суперкалифраджилистикэкспиалидосно. С этими словами она вытащила из духовки противень кофейных пирожных и принялась покрывать их толстым слоем корицы, пока её левый глаз слабо подёргивался. Миссис Кейк нахмурилась, не обманутая ни небрежно придуманным Пинки словечком, ни её относительно спокойным тоном. Случались ночи, когда они с мужем слышали плач из спальни прямо над ними – он чередовался то безумными рыданиями, то тихим хныканьем. Какая бы беда ни постигла её подругу, та теперь была вся перекорежена, сжата в тугой узел, и в ней невозможно было узнать ту самую милую, беспечную кобылку, какой она была прежде. — Ладно, как скажешь. — Миссис Кейк поставила лист с печеньем в духовку и уже была готова выйти из кухни, когда вздохнула и обернулась к Пинки, которая напевала мелодию без своей обычной бурлящей восторженности. — Пинки? — Да, миссис Кейк? Небесно-голубая кобылка вздохнула. — Я просто хочу, чтобы ты знала: если... Тебе когда-нибудь захочется поговорить, моя дверь всегда открыта. — На одно короткое мгновение маска Пинки, кажется, дала трещину: на поверхность пробилась печальная маленькая кобылка – её улыбка обмякла, а глаза померкли от усталости, вызванной необходимостью так долго играть эту изнурительную роль. Но затем маска снова встала на место, и Пинки кивнула. — Оки-доки-локи. Спасибо за совет, миссис К. Её попытка помочь была вежливо отклонена; миссис Кейк взяла поднос с печеньем и вышла за кухонную дверь, не заметив слезинку, что скатилась по щеке Пинки на столешницу.

***

Остаток дня пролетел, и за это Пинкамина Диана Пай была несказанно благодарна. «Небеса, кто бы мог подумать, что изображать улыбку на пони часами напролёт может быть так больно?» — размышляла она, вглядываясь в зеркало в своей спальне, растирая ноющие щёки и отмечая серый цвет своей шёрстки. Даже такая витающая в облаках мечтательница, как Пинки Пай, не могла не замечать, насколько она подавлена и бесцветна, безмолвно упиваясь жалостью к себе и пренебрегая обязанностями Первой Заводилы Эквестрии. Прошло три дня, сорок восемь минут и шестьдесят две секунды (счёт продолжался) с тех пор, как Пинки в последний раз устраивала вечеринку – даже по такому пустяковому поводу, как эндопротезирование тазобедренного сустава мистера Сэнд Трэпа, которое определённо улучшило его удар в гольфе. Стянув резинку, удерживавшую гриву, Пинки позволила ей рассыпаться по плечам и закрыть половину лица, отчего стала выглядеть так же скверно, как и чувствовала себя. Она громко вздохнула и бросилась на кровать, уткнувшись лицом в копытца и простонав от тонны давившего на неё стресса. Кровать слегка шевельнулась, и Пинки подняла голову, оказавшись нос к носу с парой больших бледно-лиловых глаз. Аллигатор лизнул кончик её мордочки и лениво моргнул. — Привет, Гамми. Ты голоден, малыш? Аллигатор безучастно уставился в пустоту. — Что значит «Прекрати этот балаган»? Никакого балагана-лагана нет! Гамми помял одеяло крошечными коготками. — Что? Я абсолютно счастлива! Это же я: счастливая, счастливая, счастливая! Пинки взглянула на Гамми, облизывающего один немигающий глаз. Она ахнула: — Гаммидемус Лиз-Э-Лот Снэп, я должна вымыть тебе рот с мылом за такие выражения! Я НЕ хандряще-унылая вялая размазня! Что бы это ни значило. Медленно моргнув по очереди каждым глазом, Гамми свернулся клубком на кровати и принялся грызть свой хвост. Пинки вздохнула: — Да, я знаю, что притворяюсь. Но ты не понимаешь! Я дала Твайлайт Пинки-клятву быть счастливой, и я должна это сделать. Я делаю это ради неё, и, кроме того, нельзя дать Пинки-клятву и не не сдержать слово. — Она притянула Гамми поближе и обняла его. — Я так скучаю по Твайлайт. В это самое время она бы уже психовала из-за какой-нибудь мелочи или объясняла заумными словами, почему что-то не сработает. Она шмыгнула носом, но слёз не было; Пинки пообещала подруге вытеснять печаль смехом, даже если радость – фальшивка. Несмотря на то что внутри она была комком страдания, Пинки Пай старалась, чтобы улыбка оставалась на месте. В конце концов, она дала обещание и была пони, которая держит свои обещания. Даже если они убивают её.