Париж ничего не исправит

"И однажды в твоей жизни появится имя, которое превратит предыдущее в пыль." Ф.М. Достоевский Энди сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и тупо смотрела на лежащие перед ней документы о разводе. Напряжение последних дней достигло пика. Голова раскалывалась, и ей позарез нужно было заземлиться, услышать кого-то из своего прошлого — того, кто знал её настоящую, до всего этого безумия. Она взяла телефон и от безысходности набрала Дэниэла. Они не общались нормально уже несколько недель, с тех пор как запустили процесс расставания. После нескольких долгих гудков в трубке раздался его знакомый, спокойный и немного усталый голос. — Энди? Привет. Что-то случилось? Юристы что-то напутали? — Нет, Дэни, привет. С документами всё в порядке, — Энди сглотнула подступивший к горлу ком, пытаясь говорить ровно. — Я просто... хотела узнать, как ты. И извиниться. За то, что всё так... наперекосяк. Дэниэл на том конце провода помолчал. Он слишком хорошо её знал, чтобы не почувствовать её состояние даже через километры. — Энди, ты звонишь посреди ночи не для того, чтобы спросить, как у меня дела. Тебя что-то гложет. Ты в чём-то сомневаешься? — Я просто запуталась, — тихо призналась она, закрывая глаза. — Кажется, я совершила огромную ошибку. Разрушила то, что строилось годами, погналась за призраком, за какими-то намёками, которые сама себе придумала... А человек просто развернулся и ушёл. Выставил стену. И я чувствую себя полной дурой. Хочется просто всё бросить и сделать вид, что ничего не было. Дэниэл тяжело вздохнул, но в его голосе не было злости — только грустная мудрость человека, который отпускает того, кого любил. Он уже давно сложил пазлы. — Знаешь, Энди... Когда ты уходишь от чего-то стабильного, всегда страшно. Но ты ушла не просто так. Ты ушла, потому что там, впереди, было что-то, без чего ты больше не могла дышать. И если этот твой «призрак» выстроил стену — подумай, почему. Люди не строят баррикады вокруг того, что им безразлично. Стены строят, когда защищаются. Когда боятся, что им сделают больно. Не сдавайся только потому, что перед тобой захлопнули дверь. Ты никогда так не делала. Слова Дэниэла попали точно в цель, больно полоснув по живому. «Люди не строят баррикады вокруг того, что им безразлично. Стены строят когда защищаются. Когдя боятся что им сделают больно». — Спасибо, Дэни. Правда, — прошептала Энди. После того как они попрощались, она ещё пару минут сидела неподвижно. Мысли выстроились в чёткую, злую линию. Дэни прав. Эмили защищается. Энди решительно пролистала контакты и нашла номер Клодин. . — Энди, дорогая! — раздался в трубке экспрессивный голос Клодин с лёгким французским акцентом. — Я как раз пью шампанское на закрытой афтерпати Диор. Ну и хаос сегодня был, боже мой! Ты почему не пришла? Твой журнал вроде запрашивал аккредитацию. — Нам отказали, Клодин, — без предисловий сказала Энди, сжав телефон. — Сказали, нет мест на бэкстейдже. Клодин громко и искренне расхохоталась прямо в трубку. — Оу, Энди, не смеши меня! Какие «нет мест» для твоего издания? Это личный приказ Чарлтон. Я стояла рядом с её ассистенткой, когда та принесла Эмили финальные списки прессы на подпись. — И что произошло? — сердце Энди пропустило удар. — Эмили просматривала имена, и когда дошла до «Андреа Сакс», у неё буквально ручка из пальцев выпала, — зашептала Клодин, уйдя в более тихое место. — Она изменилась в лице, стала бледная как смерть. Ассистентка спросила, подтверждать ли интервью, а Эмили как резко начнет: «Вычеркнуть! Немедленно! Заблокируйте этот пропуск и близко её сюда не пускайте!» Энди, её буквально трясло от злости и... испуга. Она весь вечер была сама не своя, выставила тройной кордон охраны вокруг своего бокса. Она избегала кого-то как чумы, и видимо избегала она тебя. Эта британская леди просто напугана до смерти твоим присутствием. — Она говорила быстро и с акцентом Энди слушала, и внутри неё разгорался настоящий пожар. Вся унылость и желание сдаться испарились без следа. — Клодин, где она сейчас? — резко спросила Энди. — На этой вечеринке? — Нет, ты что. Она сбежала отсюда полчаса назад, сославшись на мигрень. У неё завтра утренний рейс обратно в Нью-Йорк. Она в своём люксе в отеле. Номер, кажется, на восьмом этаже, 812. Энди, а что между вами вооб… — Спасибо, Клодин! Я перед тобой в долгу! — перебила её Энди и бросила трубку. Она вскочила с пола, на ходу натягивая пальто. На её губах играла жёсткая, торжествующая улыбка. «Ты трусишь, Чарлтон.». Энди схватила ключи и вылетела из квартиры на ночную улицу. Хватит бегать. Она едет в Отель где та остановилась. И на этот раз Эмили не удастся просто развернуться и уйти. Жёлтые огни парижских фонарей размывались на мокром стекле такси, пока машина неслась вдоль набережной. Энди сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному окну. В ушах всё ещё звенел голос Клодин: «Она вычеркнула тебя лично... Эта британская леди просто напугана до смерти твоим присутствием». Внутри у Энди всё горело. На смену изматывающей тоске и желанию забиться в угол пришла чистая, звенящая злость. И то самое упрямство, которое когда-то помогло ей выжить в «Подиуме». «Ты не сбежишь в свой Нью-Йорк, Чарлтон, — думала Энди, крепче сжимая в кармане пальто связку ключей. — Ты устроила этот пожар, ты заставила меня окончательно признать, что мой брак мёртв, а теперь просто пакуешь чемоданы на утренний рейс через океан? Ну уж нет». Когда такси резко затормозило у подножия роскошного фасада отеля, Энди быстро расплатилась с водителем и решительно толкнула тяжёлую стеклянную дверь. Внутри отель встретил её приглушённым блеском хрустальных люстр, мягкими коврами, глушащими каждый шаг, и ароматом дорогого парфюма. Здесь царила ленивая, буржуазная парижская тишина, полная противоположность тому предкастинговому безумию, из которого её сегодня выставили. Она уверенно пошла через лобби прямо к лифтам, стараясь выглядеть как постоялец, но наперерез ей тут же мягко, но непреклонно двинулся портье в безупречной форме. — Добрый вечер, мадам. Вы к кому-то из гостей? Назвать ваше имя? — вежливо спросил он по-французски, преграждая путь. Энди даже не замедлила шаг. Она включила свой самый холодный, уверенный тон, от которого за милю разило профессиональной наглостью. — Я к мадам Чарлтон, директору из Диор. Восьмой этаж, номер 812. Она ждёт меня с документами по завтрашнему вылету, — Энди выразительно посмотрела на часы. — Если я опоздаю из-за вашей проверки, у пресс-службы завтра будут большие проблемы перед посадкой. Вы хотите объяснить мадам Чарлтон, почему сорвался её график? Портье на секунду заколебался. Имя Эмили Чарлтон и её крутой британский нрав в эти дни явно держали в страхе весь персонал отеля. Рисковать и нарываться на скандал с высокомерной гостьей парню не хотелось. Он отступил на шаг и вежливо склонил голову: — Прошу прощения, мадам. Лифт справа. Энди зашла в зеркальную кабину лифта. Створки плавно закрылись. Нажав кнопку восьмого этажа, она почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, вибрирующий узел. Сердце колотилось где-то в горле — частыми, неровными толчками, точь-в-точь как после утреннего эспрессо. У неё не было плана, она не знала что именно скажет Эмили когда та откроет. Но Андре была настроена решительно. «Люди не строят баррикады вокруг того, что им безразлично». Лифт тихо звякнул. Двери разъехались. Коридор восьмого этажа встретил её длинной дорожкой из глубокого ковра и рядами одинаковых деревянных дверей с латунными номерами. Энди шла вперёд, вглядываясь в цифры. 808... 810... Вот она. Дверь под номером 812. Энди остановилась перед ней, тяжело дыша. За этой дверью не было охраны, не было её асистентки, не было сотен фотографов. Там была только Эмили. Наедине со своим страхом, своей мигренью и своими чемоданами до Нью-Йорка. Энди подняла руку и решительно, громко постучала в деревянную панель. Назад дороги не было. Она стояла перед дверью её квартиры так же как и двадцать лет назад. Второй стук получился громче и злее. Энди била по деревянной панели кулаком, не заботясь о том, что её услышат в соседних люксах. Ей было плевать. Наконец за дверью послышались глухие шаги. Замок щёлкнул, и дверь медленно приоткрылась. Эмили стояла на пороге, и от её идеального, выверенного образа директора Диор не осталось и следа. Белый смокинг был снят, ведь теперь на ней был простой чёрный шёлковый халат, волосы слегка растрёпаны, а на лице читалась дикая, свинцовая усталость. Как только её взгляд упал на промокшую, тяжело дышащую Энди, глаза Эмили округлились от шока. Паника промелькнула на её лице всего на долю секунды, а затем сменилась глухой яростью. Она резко толкнула дверь обратно, пытаясь закрыть её прямо перед носом Сакс, но Энди среагировала мгновенно. Она с силой вбила ладонь в косяк, перехватила край двери пальцами и буквально всем телом навалилась на неё, пролезая внутрь номера. — Пусти, Чарлтон! — выдохнула Энди, вваливаясь в роскошную прихожую люкса. Эмили отступила на шаг, тяжело дыша, её всю потряхивало от возмущения. Она скрестила руки на груди, пытаясь вернуть свой ледяной, уничтожающий тон, но голос предательски звенел: — Что... ты... здесь... делаешь, Сакс?! Ты совсем лишилась рассудка? Ворваться в мой номер посреди ночи? Мне абсолютно плевать, как ты сюда пролезла, но ты сейчас же уйдёшь! У меня завтра утренний вылет в Нью-Йорк, у меня раскалывается голова, а ты устраиваешь этот дешёвый цирк! — Я не улечу, пока мы не поговорим, — отрезала Энди, скидывая мокрое пальто прямо на дорогой банкетный стул. Она сделала шаг навстречу, глядя Эмили прямо в глаза. — Я всю ночь думала над твоими словами в кафе. Над всем, что ты наговорила. И я поняла. Тебе не всё равно, Эмили. Вообще не всё равно. Эмили горько, фальшиво рассмеялась, вскидывая подбородок. В её глазах вспыхнул опасный блеск. — О, ну конечно, великий журналист Андреа Сакс снова додумала за всех! Тебе показалось, дорогая. Мне абсолютно всё равно. Я уже всё забыла. Прошлое осталось в прошлом, —Она посмотрела на Энди снизу вверх, и ты в том числе. — Да неужели? — Энди сделала ещё шаг, развод руки. Она чувствовала, как внутри закипает адреналин. — Всё забыла? Именно поэтому ты устроила ту сцену на ночной террасе? Именно поэтому ты выдала мне эту дурацкую, прозрачную метафору про то, как сильно ты хочешь кофе? Ты от прессы бегаешь профессионально, а от меня закрылась тремя кордонами охраны на показе и лично вычеркнула моё имя из списков! Если тебе всё равно, почему ты так панически боишься оказаться со мной в одной комнате? — Да это ты сама себе всё надумала! — сорвалась на крик Эмили, её британский акцент стал резким, хлёстким. Она зашагала по комнате, нервно жестикулируя. — Ты всегда была эгоцентристкой, Сакс! Возомнила Бог знает что. Я не вспоминала о тебе эти долбаные двадцать лет! Ни разу! У меня своя жизнь, своя карьера, свой мир, в котором тебе нет места! — Не вспоминала?! — Энди почти зарычала от возмущения, её упрямство требовало разбить эту ложь вдребезги. — Не вспоминала двадцать лет, и поэтому назвала своего сына Андре?! Поэтому устроила тот дикий допрос в ресторане, когда увидела меня с Марком?! Лицо Эмили мгновенно пошло красными пятнами. Она резко развернулась к Энди, её пальцы судорожно сжались в кулаки. — Не смей! Не смей приплетать сюда моего сына! — прошипела она, сделав шаг в упор к Энди. Их разделяли считанные сантиметры, воздух между ними буквально искрил. — А сцена в ресторане... Боже, Сакс, да у тебя просто паранойя! Я устроила это только потому, что смотреть не могла на твой ванильный, приторный брак с Дэниэлом! На то, как ты строишь из себя счастливую парижскую жёнку с этим своим идеальным муженьком, пока… — Нет у меня никакого брака! — перебила её Энди, выкрикнув это прямо ей в лицо. — Я развожусь! Мы с Дэниэлом расстались! А тот мужчина в ресторане, Марк, он не мой любовник и не новый мужик, он мой адвокат по разделу имущества! Ясно тебе?! В комнате мгновенно повисла оглушительная, звенящая тишина. Кажется, было слышно, как за окном шумит парижский дождь. Эмили застыла. Её рот чуть приоткрылся, весь её гнев и наступательный запал испарились, оставив только полное, ошарашенное замешательство. Она смотрела на Энди, переводя дыхание, и её взгляд лихорадочно бегал по лицу Сакс, пытаясь осознать услышанное. Глаза её на мгновение предательски дернулись, она резко сощурилась, словно от внезапной вспышки света. — Ты... разводишься? — очень тихо, почти беззвучно переспросила Эмили. Её плечи заметно опустились. Она отступила на полшага, словно у неё земля ушла из-под ног, и устало опустила руки. — Зачем... Зачем ты всё это мне говоришь, Сакс? Зачем ты пришла? Она отвернулась, закрывая лицо рукой, и её голос прозвучал так надрывно и искренне, что у Энди защемило сердце. — Двадцать лет назад ты просто ушла, оставив меня одну. А теперь ты вернулась. Появилась из ниоткуда, на юбилее, на моих показах... И снова устроила этот чёртов хаос в моей голове. Чего ты добиваешься? Уже поздно, Сакс. Прошло двадцать лет. Мы слишком стары для этого дерьма, чтобы сидеть и обсуждать чувства столетней давности! — Уверена? — Энди хмыкнула — Абсолютно. —А ты сама хоть в это веришь? Эмили прищурилась, а её ресницы предательски дрогнули. Она вздохнула и, так и не ответив на вопрос Энди, задала встречный: — Чего ты хочешь от меня? Энди смотрела на Эмили, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения. Больше не было сил притворяться, подбирать правильные слова или играть в кошки-мышки. Осталась только чистая, оголённая правда. — Чего я хочу? — тихо, но твёрдо переспросила Энди, и её голос слегка надломился. — Я хочу перестать врать себе, Эмили. Когда я увидела тебя там... на юбилее «Подиума»... весь мой идеальный, выверенный мир, который я так усердно строила все эти годы с Дэниэлом, просто рассыпался в труху. В один миг. Я поняла, что все эти двадцать лет я просто бежала. Я думала, что бегу от Миранды, от глянца, к «нормальной» жизни. Написала кучу серьёзных статей, вышла замуж, переехала в этот Париж... Но стоило мне увидеть тебя, и я поняла, что всё это время я просто пыталась заглушить пустоту. Энди замолчала. Она тяжело дышала, глядя прямо в глаза Эмили, и ждала. Сердце колотилось в груди так сильно, что, казалось, этот стук заполнял всю комнату. Она смотрела прямо в глаза Эмили. Ей позарез нужен был хоть какой-то ответ. Какое-то слово, знак, да хоть удар наотмашь — только не это по висшее, удушающее безмолвие. Но Эмили молчала. Она стояла неподвижно, словно каменное изваяние. Её взгляд был прикован к полу, ресницы подрагивали, а губы были плотно сжаты в узкую, бледную линию. Лицо превратилось в абсолютно непроницаемую, холодную маску Dior. Ни одного движения, ни единого звука. — Ну же, Эмили... — умоляюще прошептала Энди, делая полшага вперёд. Голос предательски сорвался. — Скажи хоть что-нибудь. Ответь мне. Пожалуйста. В ответ только тишина. Только далёкий шум парижского дождя за плотными шторами люкса. Секунды текли как вечность, превращаясь в глухую, острую боль где-то под рёбрами. Энди смотрела на неё, и к горлу подкатил тяжёлый, горький ком. На глаза против воли начали наворачиваться горячие, обжигающие слёзы. Картинка перед ней поплыла. Всё зря. Она снова всё разрушила, пришла сюда, вывернула душу наизнанку перед человеком, который просто забаррикадировался в своём высокомерии и не хочет иметь с ней ничего общего. Она для Эмили — действительно просто хаос и ошибка прошлого. — Ладно, — выдохнула Энди. Звук получился тихим и надломленным. — Извини. Я... я поняла. Хорошего полёта в Нью-Йорк, Эмили. Энди резко отвернулась, чтобы Эмили не увидела, как первая слеза покатилась по её щеке. Она быстро подошла к стулу, схватила своё мокрое пальто и двинулась к выходу из номера. Каждая секунда в этой комнате теперь казалась пыткой. Рука Энди легла на холодную латунную ручку входной двери. Она потянула её на себя, готовая навсегда выйти из жизни Эмили Чарлтон и раствориться в ночном Париже. — Энди. Голос Эмили раздался в самый последний момент, когда дверь уже приоткрылась. Он прозвучал негромко, но так надрывно, остро и испуганно, что Энди застыла на месте, как вкопанная. Она медленно обернулась. Эмили стояла всё там же, но её ледяная маска была разбита вдребезги. Плечи дрожали, а из глаз, обычно таких надменных и строгих, безудержно текли слёзы, оставляя влажные дорожки на щеках. Она смотрела на Энди с такой отчаянной, обнажённой мольбой, какой Энди не видела у неё никогда в жизни. — Энди, стой... не уходи, — Эмили сделала судорожный вдох, едва справляясь с подступающими рыданиями, и её британский акцент окончательно потерял всю свою чопорность. — Я... я молчала, потому что я напугана. Ты права, Сакс, я чертовски напугана. Ты ворвалась в мою жизнь двадцать лет назад, перевернула её вверх дном, а потом просто исчезла. Исчезла, оставив меня собирать себя по кускам в этом дурацком Нью-Йорке! Я годами строила эти стены, я выжгла в себе всё, чтобы больше никогда не чувствовать этой слабости... А теперь ты стоишь здесь и говоришь, что разводишься. Что любишь меня. Что это всё было не зря. Эмили сделала несколько быстрых, неровных шагов навстречу Энди, почти переходя на бег, и остановилась в полушаге, тяжело и прерывисто дыша. Её пальцы судорожно вцепились в лацканы собственного халата. — Я не вынесу этого снова, Сакс, понимаешь ты своим этим журналистским мозгом или нет? — её голос сорвался на глухой, отчаянный шёпот, и она наконец подняла глаза, полные слёз и боли, прямо на Энди. — Я просто не хочу потерять тебя во второй раз. Опять. Я этого не переживу. У Энди перехватило дыхание. Дверная ручка, которую она секунду назад сжимала до побелевших пальцев, теперь казалась чем-то из прошлой жизни. Всё её существо рванулось вперёд, смывая последние капли гордости и сомнений. Она сделала этот несчастный шаг, разделявший их, и её руки сами легли на дрожащие плечи Эмили. Пальто с глухим стуком упало на ковёр. — Я останусь, Эмили. Слышишь меня? Я останусь, — горячо, отчаянно зашептала Энди, заглядывая в её заплаканные глаза. — Боже, какая же я была дура… Только сейчас, видя Эмили такой — беззащитной, со слезами, размывшими её привычную холодность, Энди наконец поняла всё. Поняла, почему Чарлтон устраивала эти эмоциональные качели. Почему сначала бросала двусмысленные намёки про кофе на террасе, а на следующий день выстраивала глухую стену из охраны и пиарщиков. Почему то приближала её к себе, то колола как можно больнее, приплетая Марка и её «ванильный брак». Это была не игра. Это была глухая, паническая самооборона. Эмили просто защищала своё израненное сердце. Двадцать лет назад Энди уже нанесла ей сокрушительный удар. Она просто исчезла, оставив Эмили одну справляться с токсичным миром «Подиума» и выстраивать жизнь с нуля. И теперь Эмили до ужаса, до судорог боялась, что Сакс снова наиграется в свои «поиски себя», снова испугается трудностей и бросит её на пепелище во второй раз. Все эти капризы и холодность были просто попыткой проверить Энди на прочность — отступит ли она снова при первом же «нет»? — Ты не потеряешь меня, слышишь? — Энди бережно, едва касаясь, перевела ладони на лицо Эмили, стирая большими пальцами горячие слёзы с её щёк. — Больше никакого «Подиума», никакой Миранды и Дэниэла, никакого бегства. Я здесь с тобой. В Париже, в Нью-Йорке — мне плевать, где, если это с тобой. Я никуда не уйду, Эмили. Больше никогда. Эмили шмыгнула носом, судорожно выдохнула и, словно лишившись последних сил держать эту оборону, уткнулась лбом в плечо Энди. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в ткань кофты Энди, сминая её так, будто Сакс могла раствориться в воздухе, если ослабить хватку хотя бы на секунду. — Сакс, если ты... если ты врёшь... — глухо, с трудом сдерживая новые рыдания, пробормотала Эмили ей в шею, и её тело всё ещё мелко дрожало. — Я клянусь, я уничтожу тебя. Я найду способ. — Уничтожай, — тихо, со слабой, но абсолютно счастливой улыбкой отозвалась Энди, крепче прижимая её к себе и зарываясь пальцами в её рыжие, слегка растрёпанные волосы. — У тебя есть на это полное право. Но я никуда не уйду. Эмили больше ничего не ответила. Она просто сделала глубокий, судорожный вдох и обняла Энди в ответ. Это были не те вежливые, едва заметные светские объятия, к которым Эмили привыкла на своих модных показах. Она вцепилась в Энди со всей своей отчаянной, накопленной за двадцать лет силой. Её руки сомкнулись на спине Сакс мёртвой хваткой, пальцы до боли сжали ткань кофты, словно она пыталась буквально врасти в Энди. Андреа обняла её ещё крепче, утыкаясь носом куда-то в изгиб шеи Эмили, чувствуя знакомый аромат её дорогого парфюма, смешанный с запахом ромашкового чая.Секундная вспышка паники заставила Чарлтон отстраниться в мыслях, напуганной столь близким контактом. Но это длилось лишь краткое мгновение Они стояли так посреди роскошной прихожей номера, намертво прижавшись друг к другу, которые наконец-то перестали бегать. И в этих отчаянных, крепких объятиях было куда больше интимности и финала их двадцатилетней войны, чем в любом поцелуе. Напряжение, державшее их обеих в тисках все эти дни, медленно, по капле уходило через эти сжатые руки. За окном всё так же шумел ночной Париж, на полу валялось забытое мокрое пальто Энди, а в комнате наконец-то воцарилась тишина. Настоящая, спокойная тишина, в которой им больше не нужно было строить баррикады. Девушки так и не легли спать. Какое тут спать, когда за спиной двадцать лет тишины? Они перебрались вглубь роскошного люкса. Эмили, всё ещё немного шмыгая носом и кутаясь в шёлковый халат, ушла в ванную, чтобы смыть потекшую тушь, а когда вернулась, Энди уже хозяйничала у неё на мини-кухне. Они сидели на широком диване, поджав под себя ноги, завернувшись в один огромный гостиничный плед, и пили обычный чай из белых фарфоровых чашек. Они говорили обо всём. Эмили впервые без своей обычной брони рассказывала про своих детей, про Андре и Хейзел . Девушки сидели так близко, что Энди чувствовала кожей мягкое тепло, исходящее от Эмили. Двадцать лет обид, недомолвок и глухой защиты плавились в этой комнате, как воск. Горячий фарфор чашек приятно обжигал пальцы, а за плотными шторами люкса медленно, неохотно брезжил холодный парижский рассвет. Энди сделала небольшой глоток и, чуть повернув голову, внимательно посмотрела на Эмили. Без безупречного макияжа, со слегка растрёпанными рыжими волосами и в простом халате та выглядела непривычно хрупкой. — Он невыносим, Сакс. Абсолютно неуправляем, — ворчала Эмили, но в её глазах стояло столько тепла, сколько Энди не видела за весь день показа. — Такой же упрямый, как... в общем, весь в меня. — Я уверена, что он потрясающий, — тихо улыбалась Энди, согревая пальцы о тёплую чашку. — А Хейзел? Она тоже в тебя? Эмили театрально закатила глаза и со стоном откинула голову на спинку дивана, отчего её рыжие волосы растрепались ещё сильнее. — О-о-о, Хейзел — это моё личное наказание за все грехи, Сакс. Андре хотя бы постарше, с ним уже можно договориться или, на худой конец, подкупить его чем нибудь. Он более приземлённый. Но Хейзел... Ей всего семь, а она уже вьёт из меня верёвки. Настоящая маленькая леди. Она оценивает мои вещи и постоянно мешает мне работать. А ей только семь лет! Энди не выдержала и тихо, искренне рассмеялась, представляя себе эту картину. — Боже, это карма. Абсолютная карма. Маленькая копия Эмили Чарлтон растёт прямо у тебя дома. — Не смейся, это не смешно! — притворно возмутилась Эмили, хотя сама не смогла сдержать мягкой улыбки. — Они когда объединяются с Андре — это всё, пиши пропало. Настоящая ОПГ. Когда мы разводились с их козлом отцом, я больше всего переживала, как они это перенесут. Но они сплотились так, что теперь защищают друг друга от всего мира. И от моих нравоучений в том числе. Энди молча слушала её, и внутри у неё всё затапливало нежностью. Ей безумно нравилось смотреть на эту новую сторону Эмили — не железную бизнес-вумен из Нью-Йорка, а уставшую, но безумно любящую маму двоих классных детей. — Ты отлично справляешься, — тихо и очень серьёзно сказала Энди, протягивая руку и аккуратно сжимая пальцы Эмили. — Воспитывать двоих таких характерных детей и одновременно двигать Диор вперёд — я не знаю ни одного человека, который бы справился с этим лучше тебя. Эмили затихла, глядя на их соединённые руки, и её ворчливый тон окончательно исчез. — Иногда мне кажется, что я всё порчу, Сакс, — едва слышно призналась она, и в её голосе снова проскользнула та редкая, оголённая хрупкость. — Но потом они прибегают ко мне перед сном, Хейзел заплетает мне какие-то косички, Андре приносит свой дурацкий чай... и я думаю, что, может, всё не так уж плохо. Эмили замолчала, задумчиво разглядывая тёмные чаинки на дне своей чашки. Её плечи едва заметно опустились. — Я ведь до ужаса боялась стать плохой матерью, Энди. Андреа молча перехватила свою чашку одной рукой, а вторую осторожно положила на колено Эмили прямо поверх пледа. — Ты потрясающая мать, Эмили. Я вижу это по тому, как ты о нём говоришь. А идеальных условий не бывает. Я... я ведь тоже пыталась построить что-то «идеальное» и правильное. С Дэниэлом. Эмили вскинула на неё быстрый, внимательный взгляд. Острый штрих прежнего любопытства, но уже без той болезненной ревности, что была в ресторане с Марком. — И когда твоя «правильная» жизнь дала трещину? — тихо спросила она. — Наверное, она изначально была с трещиной, просто я упрямо замазывала её штукатуркой, — Энди грустно усмехнулась, качнув головой. Она долго крутила чашку в руках, глядя на то, как оседают на дно чаинки. Разговор о Дэниэле давался тяжело, но она понимала: если быть честной, то до конца. Без красивых обёрток. — Сначала всё ведь действительно было хорошо, — тихо заговорила Энди, и её голос в предрассветной тишине номера прозвучал глухо. — Ещё в Нью Йорке, Дэниэл был моей безопасной гаванью. Он был понятным и правильным. Я упрямо убеждала себя, что именно это мне и нужно для счастья. Спокойная, предсказуемая жизнь. Мы поженились, переехали в Париж, строили планы. Но… Энди запнулась, сглотнув подступивший к горлу ком. Эмили не перебивала, она лишь чуть заметно подалась вперёд, ловя каждое её слово. — После того, что было между нами с тобой в Нью-Йорке... всё изменилось внутри меня. Я пыталась это заглушить, правда. Пыталась быть идеальной женой, раствориться в быту, в работе. Но трещина уже пошла. А потом случилась та авария. Точнее, последствия… Энди сделала короткий, прерывистый вдох и перевела взгляд на окно, за которым медленно светлело парижское небо. Ей не хотелось вдаваться в медицинские подробности, эта тема до сих пор отзывалась тупой, серой болью, но и скрывать это от Эмили она не хотела. — Я была беременна. Срок был совсем маленький. Произошёл выкидыш, — очень тихо, почти безэмоционально произнесла она, сознательно срезая углы, чтобы не скатиться в слезы. — А в больнице врачи после всех анализов прямо сказали, что... в общем, детей у меня больше быть не может. Бесплодие. Это прозвучало как приговор. Эмили едва заметно вздрогнула. Её пальцы, лежавшие на пледе, судорожно сжались, но она сдержала порыв что-то сказать, давая Энди выговориться. — И после этого наш брак с Дэниэлом окончательно рухнул, — продолжала Энди, и на её губах появилась горькая, уставшая усмешка. — Мы не ругались, не били посуду. Просто в один день поняли, что склеивать больше нечего. Мы застряли в этой звенящей, пустой квартире, обвиняя друг друга в молчании. Дэниэл ушёл в свои проекты, а я... я просто поняла, что все эти годы жила чужой жизнью. Пыталась доказать самой себе, что счастлива в этой «правильной» картинке. Энди замолчала, чувствуя, как с этим признанием с её плеч свалилась последняя, самая тяжёлая глыба. Она повернула голову к Эмили. Эмили смотрела на неё огромными, потемневшими от сопереживания глазами. В них не было жалости — Эмили Чарлтон вообще не умела жалеть, но в них было столько глубокого, разделяемого горя и понимания, что Энди на секунду показалось, будто её обняли всем сердцем. —Мы застряли в рутине. Я пыталась быть хорошей, удобной парижской женой, но внутри меня словно выключили свет. А когда Марк, мой адвокат, принёс мне финальные бумаги на подпись... я поняла, что мне даже не жаль. Мне просто хотелось дышать. Эмили долго всматривалась в её лицо, а потом вдруг слабо, едва заметно улыбнулась — уголками губ. — Насчёт «выключенного света» ты загнула, Сакс. Когда ты ворвалась на юбилейный вечер «Подиума», от тебя искрило так, что у меня едва не сгорела вся праздничная иллюминация. Ты стояла там, в своём этом... — Эмили выразительно окинула взглядом свитер Энди, — вполне восхитительном наряде, и смотрела на меня так, будто собиралась прямо там устроить мне допрос с пристрастием. — Я просто опешила, — призналась Энди, и её щеки тронул лёгкий румянец. — Двадцать лет, Эмили! Я шла туда, уверенная, что встречу Миранду, снисходительно кивну бывшим коллегам и уйду. А увидела тебя. Новую, сильную, невероятную. Руководитель коммуникаций Диор. Боже, ты выглядела как королева этого чертова бала. И когда ты заговорила со мной... помнишь, в первый раз за долгое время? Ты вела себя как настоящая катастрофа. Знаешь, как это выглядело на самом юбилея? Эмили недовольно заворчала под пледом, но в глазах у неё замелькали весёлые искры. — Нормально это выглядело, Сакс. Я была лицом Диор, между прочим. — Да брось ты! —Энди усмехнулась. — Ты увидела меня в толпе, и у тебя лицо так вытянулось, будто ты привидение встретила. Мы подошли друг к другу, и это было так неловко. Это твоё натянутое: «Привет, Сакс. Хорошо выглядишь». — Я проявила британскую вежливость! — фыркнула Эмили, высокомерно вскинув подбородок. Но Энди заметила, как судорожно сжалось её горло. — Ага, а я как дура выдавила: «Привет, Ты тоже... отлично выглядишь». И всё! Мы встали как вкопанные. Молчание было таким густым, что его можно было ножом резать. И тут, слава богу для твоей гордости, из толпы вынырнула Твоя асистентка . Эмили подняла глаза на Энди, и на её губах появилась слабая, заговорщическая усмешка. — О да. Она мой ангел-хранитель. Она возникла с таким лицом, будто на банкет сбросили атомную бомбу, и затараторила: «Мадам Чарлтон, срочно, вас просят подойти прямо сейчас!». — Именно! — рассмеялась Энди. — Ты тогда уцепилась за неё, как за спасательный круг. На секунду мне даже показалось, что ты мысленно выдохнула. Ты сухо бросила мне: «Извини, Сакс, работа», развернулась на своих шпильках и просто уплыла в туман, оставив меня стоять посреди зала с бокалом шампанского. Я тогда весь вечер думала, что ты меня презираешь и видеть не хочешь, раз так быстро ушла. Эмили спрятала лицо в ладонях, и её плечи затряслись от беззвучного, хриплого смеха. — Боже, Сакс, если бы ты только знала, — пробормотала она, убирая руки от лица. Щёки у неё горели густым румянцем. — Когда она меня позвала, я готова была выписать ей премию в тройном размере. Да, я ушла из-за работы, но внутри у меня всё просто орало. Я притащила её в служебный коридор, прислонилась к стене и пыталась вспомнить, как дышать. У меня сердце готово было сквозь этот чёртов корсет выскочить! Она что-то лепетала про списки и журналистов, а я её даже не слышала. Я думала только о том, что ты стоишь там, в этом зале... и смотришь на меня своими огромными глазами. С её губ слетел тяжелый вздох, который она тут же замаскировала под привычную колкость: — Конечно, я в шоке была! Ты пришла в Армани, а не в Диор, — она коротко усмехнулась собственной попытке пошутить, но взгляд её выдавал. — Ладно… Я шучу, наряд ни при чём. Я была в замешательстве. Я не видела тебя целых двадцать лет, Андреа. Эмили внезапно замолчала. Смех угас, уступая место той самой глубокой, звенящей искренности. Она посмотрела на руку Энди, а потом подняла глаза на неё саму. — Я не презирала тебя, Энди. Но когда Эллен меня позвала, это меня спасло. Я испугалась, что если останусь с тобой в том кругу ещё хоть на минуту, все мои выстроенные за двадцать лет стены рухнут прямо на глазах у всей прессы Нью-Йорка. Из-за одного твоего «привет». — Ну, теперь-то все хорошо, Эм, — тихо, с мягкой улыбкой повторила Энди. При звуке этого имени Эмили слегка вздрогнула, но не так, как тогда, после встречи. В этот раз её ресницы лишь едва заметно дрогнули, а в глубине потемневших глаз промелькнуло удивление, которое тут же сменилось капитуляцией. Тогда, это «Эм» пробило её защиту и заставило вести себя холодно. Это короткое имя, которое раньше Энди произносила в суматохе шестого этажа Подиума, окончательно вернуло их друг другу. Безо всяких условностей. Эмили отвела глаза, безуспешно пытаясь скрыть слабую, непривычно нежную улыбку, и глубже зарылась в плед, утыкаясь подбородком в тёплую ткань. — Боже, Сакс... — негромко, без капли прежней ледяной гордости заворчала она, качая головой. — Ты полностью разрушила мой идеальный рабочий график. Я из-за тебя даже утренние списки прессы не проверила! Эллен, наверное, уже строчит заявление об увольнении, потому что я впервые в жизни сорвала тайминг релиза. Мой авторитет в Dior рухнет за секунду. — Пусть строчит, — Энди тихо рассмеялась, пододвигаясь ещё ближе, так что их плечи соприкоснулись под общим пледом. От чего Эмили застыла.— Если она уйдёт, я могу подрабатывать твоим личным ассистентом. Опыт у меня, как ты помнишь, имеется. — О боже, твой ужасный синий свитер из супермаркета, — Эмили тихо, хрипло рассмеялась, открывая глаза. — И твои вечные оправдания перед Мирандой. Ты была худшей второй ассистенткой в истории глянца, Сакс. Твои отчёты по рассадке гостей на благотворительных вечерах были катастрофой. Энди — Зато я принесла неопубликованную рукопись Гарри Поттера, Чарлтон. И помогла тебе с именами на том мероприятии. Не забывай, кто тогда спас твою репутацию от полного краха. — Ладно, один-один, признаю, — Эмили слабо улыбнулась. Напряжение, державшее её в тисках все эти сумасшедшие двадцать лет, окончательно растворилось. Энди прикрыла глаза, чувствуя её близкое, ровное дыхание, и осторожно обняла её за плечи, сильнее укутывая их обеих большим гостиничным пледом. Они так и остались сидеть на этом диване, согревая руки о полуостывшие чашки чая и обсуждая недавние новости. Больше не нужно было бежать, строить баррикады из пиарщиков, колоть друг друга упоминаниями о Марке или Дэниэле. Они сидели так вплоть до самого утра, тихо разговаривая о проделках Андре, о капризах маленькой Хейзел, о том, как тяжело Энди давались первые годы в пустой парижской квартире. За окном люкса медленно просыпался прохладный, нежно-розовый Париж, но в этой комнате было только их личное, выстраданное и такое долгожданное тепло. *** Энди вернулась в свою квартиру, когда город уже вовсю жил привычной утренней суетой. Никаких мыслей о переезде или глобальных переменах у неё не было, они с Эмили даже не обсуждали, что будет дальше. Но внутри жило чёткое, твёрдое решение: затягивать с прошлым больше нельзя. Не ради кого-то, а ради самой себя. Она прошла на кухню, открыла окно, впуская прохладный майский воздух, и подошла к столу. Папка с документами о разводе лежала на прежнем месте. Энди взяла ручку и, не колеблясь, размашисто поставила свою подпись на последней странице. Хватит тянуть резину и длить то, что давно умерло. Конечно, одной подписью всё не решалось. Впереди было много взрослой, скучной рутины. Нужно было отправить документы Марку, начать долгий процесс раздела имущества и решить, кому останется эта квартира. Плюс работа. Энди не собиралась ничего бросать. У неё горели текущие проекты в издании, были обязательства перед редакцией, и она планировала закончить всё, за что взялась, в привычном, спокойном русле. Телефон в кармане коротко звякнул. Пришло международное сообщение: «Я на борту. Вылетаем через десять минут. Скоро буду в Нью-Йорке. Э.Ч.» Никаких намёков, никаких требований, просто короткий факт, но от него на душе стало удивительно легко. Энди улыбнулась, убрала телефон и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время чувствует себя свободной. Она переоделась и решила, что ей срочно нужно выбраться из четырёх стен. Набрав номер своей близкой подруги Клэр, Энди коротко предложила: — Привет, Клэр. Есть время на кофе? Мне нужно кое-чем с тобой поделиться. Уже через час они сидели в их любимом маленькой кафешке на углу. Клэр внимательно слушала, пока Энди рассказывала про подписание документов, про раздел дома и про то, как она планирует закрывать рабочие хвосты. Клэр, сидевшая напротив Энди, даже не удивилась. Она была одной из немногих, кому Энди за эти годы в Париже доверила свою главную, глубоко запрятанную тайну. Поэтому, когда Энди закончила свой рассказ о прошедшей ночи в отеле, Клэр лишь понимающе улыбнулась и откинулась на спинку стула. — Значит, вы наконец-то выключили этот ваш двадцатилетний режим радиомолчания, — мягко резюмировала Клэр, делая глоток из чашки. — И она действительно назвала его в твою честь, без всяких «просто красивое французское имя»? — Действительно, — Энди грустно, но облегчённо усмехнулась, крутя в пальцах ложку. — Она призналась в этом сама. Клэр, мы просто сидели на диване до утра под одним пледом и разговаривали. Про её детей, про моего Дэниэла, про то, как глупо всё вышло. Клэр внимательно посмотрела на подругу, подмечая, как разгладилась вечная напряжённая складка между её бровей. — И что теперь? — спросила она. — Ты подписала бумаги, которые прислал Марк? — Да, сразу как вернулась домой, — кивнула Энди, посерьёзнев. — Хватит это тянуть. Я не хочу больше длить этот мёртвый брак. Марк займётся процессом, нужно будет решить, что делать с домом, как делить имущество... Работы по горло. К тому же, я не собираюсь бросать свои проекты в редакции, нужно дописать все статьи и закрыть текущие контракты. Короче, возвращаюсь в привычный рабочий ритм, но уже с чистой головой. — А Эмили? — Клэр прищурилась, поймав взгляд Энди. — А Эмили уже летит в Нью-Йорк, — Энди достала телефон, бросив взгляд на короткое утреннее сообщение от «Э.Ч.», которое до сих пор согревало карман джинсов. — Мы ничего не решали на будущее. Я думаю нам обеим нужно переварить эту ночь. Но знаешь... впервые за двадцать лет мне кажется, что я на своём месте. Даже среди этой кучи предстоящих судов, разводов и делёжки дома. Клэр протянула руку через стол и тепло сжала ладонь Энди. — Наконец-то, Сакс. Я рада, что ты снова начала дышать. А с домом и контрактами мы разберёмся. *** Следующий месяц превратился для Энди в сплошной марафон из взрослой, утомительной, но странно освобождающей рутины. Первым делом она отправила подписанные бумаги Марку. Адвокат сработал четко и без лишних вопросов, запустив официальный процесс расторжения брака. Настоящая головная боль началась чуть позже, когда дошло до раздела имущества и решения судьбы их общего с Дэниэлом загородного дома. Приходилось созваниваться, обсуждать оценку недвижимости, перебирать старые счета и бесконечно подписывать какие-то дополнительные соглашения. Это не было скандалом — скорее, долгой и нудной юридической процедурой, которая требовала кучи времени и холодной головы. Параллельно Энди с головой ушла в работу в своем культурном издании. Ей не хотелось оставлять после себя хаос, поэтому она упрямо закрывала один проект за другим: дописывала сложный лонгрид об парижском искусстве, утверждала верстку, сдавала материалы в архив и координировала интервью на пару месяцев вперед. Она работала в своем привычном, размеренном ритме, и коллеги даже не подозревали, какие тектонические сдвиги происходят в ее личной жизни. А между всей этой суетой, судами и редакционными дедлайнами были они с Эмили. Они не созванивались часами и не заваливали друг друга сообщениями каждую минуту — у обеих была слишком плотная, сложная жизнь. Переписка шла набегами, раз в несколько дней, но в этих коротких строчках было столько спокойного, надежного комфорта, сколько Энди не чувствовала за все прошлые двадцать лет. Э.Ч. (02:14): Дети вчера разрисовали стену в коридоре пока няня отошла. Смыть это невозможно. Позже Хейзел заявила, что это «минимализм» и нам нужно сменить весь интерьер под эти каракули. Видимо ей нужно объяснить что значит минимализм.. Я на грани того, чтобы уволить их обоих из этой семьи. Энди, читая это утром за чашкой кофе в Париже, тихо смеялась и печатала в ответ: Энди (08:32): Не вздумай, Хейзел права, это концептуальное искусство. Скажи ей, что я одобряю. Как прошла встреча с инвесторами Диор? Э.Ч. (19:40): Инвесторы подписали всё на моих условиях, Сакс. Они меня боятся. Как твои дела с адвокатом? Энди (19:55): Марк прислал финальный вариант по разделу дома, Дэниэл согласен. Завтра отправляю обратно. И я наконец сдала тот огромный материал в номер. Э.Ч. (02:05): Хорошо. Рада, Сакс. По крайней мере, тексты ты писать умеешь. В этих коротких, суховатых на первый взгляд сообщениях, сквозь привычный сарказм Эмили, Энди отчетливо видела главное: ее ждут. Вечерами, возвращаясь в свою пока еще общую квартиру, Энди больше не чувствовала прежнего гнетущего тумана. Она заваривала чай, открывала ноутбук, проверяла почту от Марка и знала, всё хорошо . Было тяжело, рутинно и порой чертовски утомляюще, но это была та самая реальная жизнь, которую она наконец-то выбирала сама.