Саван

— Почему ты не сказал? — Прости, не было возможности. Авантюрин улыбается, хотя сложно скрыть раздражение. Он даже знает: Воскресенье не врет. Да ему и незачем. Все и без того знают историю с КММ. Цену, которую за бывшего главу Пенаконии. Но улыбка «нового» Воскресенья почему-то ему не нравится. А ведь Авантюрин всегда знал расценки на подобные случаи. Даже с учетом, что Яшма никогда не озвучивала их за пределами сделки. И этот Воскресенье… Кажется за него кто-то переплатил. Они вместе в совсем небольшой комнате, кажется, это кабинет Авантюрина или какое-то еще место, где тот мог объединяться. Между ними дистанция в одно прикосновение рук. Все таких же: одна ледяная в любую погоду, вторая словно раскаленное пламя. Глаза Авантюрина все так же сияют благасловением Сигонии. Яркие, притягивающие, незабываемые… За время с их последней встречи, Воскресенье не смог забыть их ни на одну ночь. Врать может все: поза, самодовольная ухмылка, яркая одежда. Боже, даже пошлая мишень на спине! Надо признать, на Пенаконии Авантюрин обладал особенны обаянием. Все взгляды на одного человека, одаривающего всех богатством. Но Воскресенье разглядел в нем большее, чем обаяние. Особенно учитывая, что по началу Авантюрин его раздражал каждым своим вздохом. То, что между ними было… Нельзя назвать отношениями. Но определенно, в этом было какое-то непередаваемое тепло. Такое, ради которого одни способны достичь всего, а другие способны бросить слишком многое. Это прикосновения, которые плавят на кончиках пальцев. Дыхание, совсем близко к коже. Шепот, который остается дрожью на коже. Казалось бы, можно забыть глаза, но никогда не получится утратить воспоминание о манящем голосе. Это тепло, которое заставляет сердце пропустить удар. Убежище, в которое можно так редко поймать хотя бы глоток воздуха. Во сне? В реальности? Какая разница, если адом были они сами. Для себя. Ни в коем случае не для окружающих. Это могло бы длиться вечно. Ничего лишнего, только тепло и тонкая ниточка между яркими фишками казино и белыми перчатками дирижера. Тогда будущий Великий Септим увидел свое отражение. Только кривое, перевернутое… Оба шли на одну рискованную жертву. Из которой шанса вернуться нет. Без процентов, без вариантов, оба на это согласились. И, блефующие тогда за столом в резиденции Дубов, они словно напрявляли сами на себя револьверы. Точка невозврата, из которой не вытащит ни одна надстройка гармонии. Как в игре, но все пули заряжены. Авантюрин из Каменных Сердец, который разорвал саму ткань реальности. Уничтожил себя изнутри. Великий Септим, который не смог создать создать рай. Был низвергнут. Оба достигли своей цели и почему-то их что-то вернуло. А что может быть хуже… Или лучше для тех, кто утратил себя? Новое начало, новый шанс. И пустота, которую еще предстоит заполнить, хотя бы избавившись от тишины. Возможно, в это самое мгновение, они ищут друг друга. На Авантюрине теперь деловой костюм КММ. Он в офисе, разоряет планеты и вкладывается в развитие миров. Часами работает в кабинетах. Иногда кричит на подчиненных, провисев прол дня на горячей линии. Потому что кто-то забыл это делать. Конечно, это все еще красивый фасад. Но нельзя отрицать: он великолепен. Воскресенье улыбнулся, вспоминая все эти детали официальной формы КММ. Крайне изысканные вещи, дорогие ткани. Дорогие улыбки. Улыбка… Тоска пробирает сердце Воскресенье. И его улыбка дрогнула. Авантюрин не тот же, он в тысячи раз лучше. Прекраснее. Изумительный, где-то рядом с шансом разжечь внутри себя новый огонек, способный согреть даже в самую темную ночь. Воскресенье теперь тоже совсем другой. Наверное. На нем белый деловой костюм и только черный галстук дает контраст. Все еще в перчатках, го скорее из привычки. Только крыльев стало больше. Последствия Великого Септима. И он так много… Улыбается. И за спиной только темнота. И все это злит Авантюрина. И прежде всего глаза. — Так и собираешься прятаться за этими перышками? Авантюрин позволяет себе усмешку, а Воскресенье чуть сильнее сжимает его руку в своей и медленно кивает. Его лицо закрыто парой крыльев, нежные перья чуть дрогнули от вопроса Авантюрина. А вот улыбка не изменилась. — Прости. По сценарию мне нельзя. — Какой же ты ужасный. Из одного «сценария» в другой. А тебя жизнь ничему не учит. В голосе Авантюрина искренняя досада? Беспокойство? То, что заставляет его податься ближе, к плечу Воскресенье. У них как всегда мало времени. От того оно еще более ценное. Несколько минут в тишине. Только мягкое прикосновение рук. Без перчаток, перстней, холода, темноты… Это не тоска, наоборот, встреча, такая долгожданная. Тепло которое не может исчезнуть. В реальность их возвращает только характерный стук в дверь. Воскресенье задерживает дыхание на лбу Авантюрина. А после они отстраняются. — Я найду тебя. Это не последний сценарий.

***

Воскресенье прекрасно помнит, как будто все произошло вчера. Нет, даже не вчера, словно это было утром. Дыхание перехватывает. Сценарии с Блейдом расслабляют, но мгновения в тишине напоминают о постоянно клокочущих воспоминаниях. Сценарий за сценарием, в котором большую часть времени царит тишина. Улыбка Воскресенье, навсегда застывшая на лице. Пустой взгляд Блейда, который уже ничем не вытравить с лица. Все происходящее как партитура. Теперь правда это скорее строчки в сценарии Элио, точные указания, удобные… Никакой импровизации. Нужно правильно сыграть, нота за нотой. Сияющим золотом, они с тонким, пронзающим звоном, взлетают в воздух… Вот он делает легкий взмах рукой. Блейд быстрее, но один он не может с этим разбираться: сегодня Элио не разрешил. Но все еще, на каждое грациозное движение пальцев, запястья, в мыслях не музыка, а боль. Словно вырывают сухожилия наживую. На каждом движении. За яркой вспышкой не видно боли. — Справа. Трое. До сих пор Воскресенье точно чувствует людей: где они стоят, сколько, как они двигаются… Для этого и надстройки не надо. Кафка всегда шутит: «Послушай, Блэйд, тебе везет на напарников». Воскресенье сам не знает, почему он сейчас подумал об этих нелепых беседах. Можно ли назвать Охотников за Стелларонами семьей? Может быть он еще недостаточно их прочувствовал. Как минимум, надстройку они не любят. Но и не осуждают. А те сотни, лица, улыбки, которые он вел в рай… Наверное тоже не любили, но и не осуждали? То, как свет заливал их улыбки, страх в глазах, скрытый за пеленой мутной ряби… Свет, от которого выжгло золотом глаза. — Увести их? Блэйд двигается словно тень, даже не пытаясь скрыться. Это не отказ от помощи: он просто сделал все сам. Удобно. Не зачистка, не кража… Просто дорога, которую оба чувствуют даже в полной тьме. Узкий переулок приводит в тупик, Воскресенье легко спускается с крыши. Звук врезается болью в голову. Сначала резкие переливы ликования, потом шипение провала. Смех, звон бокалов, шепот… И крики, пульсирующие крики. До холода по спине. — Ты готов? Или останешься? — Идем. Гало Воскресенье светится. Сложные тонкие ощущения. Это не его мир, но в нем слишком много лично выданных Элио пунктов для выполнения. И будь над Воскресенье сейчас Эон он бы точно взмолился с благодарностью. Но молиться он пока будет только Элио. Все происходящее показательная казнь. Можно было бы сказать, что это самосуд, но на деле как в лучших детективах: всех грешников собрали в одном помпезном зале. — Можно надстройку? — Элио одобрил. — А ты? — Действуй. Думаю, это часть подарка. Нет ни единого сомнения, что кровь останется даже на стенах. Блэйд никогда не был осторожным или аккуратным. Не важно, у них есть цель. Все в открытую. Взмахи расколотого меча, неспешные шаги. Метром за метром. Крики сливаются в один поток. Какофония, от неприязни свободные крылья Воскресенья чуть дергаются. Коридоры становятся уже, пространство давит зато омерзительный металлический запах усиливается. Но это мелочи, это позади, дальше тошнотворнее. Тяжелые пары спирта, дым дорогих сигар, и запах тел… Такое ни с чем не спутать. — Отойди. Блэйд распахивает тяжелые двери. Дальше он уступит свою часть сценария напарнику. Это помечено допустимым. Это надстройка, в которой каждый грешник карает сам себя. Друг друга. Всем, что есть в этом зале. Душат руками, вгрызаются зубами. Наручники, цепи, ошейники, все теперь только для того, чтобы стереть навсегда их сальные ухмылки. Они уничтожают друг друга, а Воскресенье невольно, спрятав руки за спиной, чуть помахивает ладонью, игнорируя боль. Он дарует спасение через свое личное понимание справедливости. Изменившееся в целях, но сохранившееся в равнодушной улыбке. Остались только всхлипы, шуршание одежды, нервный смех. Те, кто попал сюда по чужой прихоти просто потому что был живым. И главное… Шепот с благодарностью. Осознание, что впереди новая жизнь, придет не сразу. Но даже на пути к свободе их обеспечит кровавая дань оставшаяся от садистов на игровых столах.

***

Наверное лучшая часть их сценария это точка небольшой передышки в конце. Они сидят на крыше высокого здания, пока внизу, вокруг уничтоженного подпольного казино, уже зарождались скандалы. У них в руках по бургеру, самому дешевому в этом районе. Оба признают, что это дрянь жуткая. Но в этом что-то было особенное: какой сценарий такая и награда. — Он прибудет через пять минут. Не думаешь, что после такого будешь в его глазах все тем же фанатиком? — Ну вы же с Дань Хэном продолжаете иногда… — Не переводи тему. Блэйд перебивает даже слишком резко. Оба затихают, когда внизу раздается сирена. Даже две. Одна скорая, вторая полицейская… И звуки особенно дорогой машины. КММ. Тишину прерывает шуршание упаковочной бумажки и беглая ругать Воскресенья: кетчуп упал на белые брюки. Не самая большая проблема, учитывая, что в этот раз аккуратность в их сценарии не учитывалась. — Ты мог бы предупредить! — Ты опять переводишь тему. — Ладно, ладно, — улыбка на губах Воскресенье теплеет. «Подарок» от Элио был даже не для него, — Он и так знает, что я все тот же фанатик. Люди не меняются, даже с нимбом над головой. А он все тот же картежник. Но это… Это извинение. За то, что я исчез. — Какая банальная романтика, — тишина, но Блэйд даже усмехнулся. Возможно, среди охотников за стелларонами действительно существует негласное взаимопонимание. Или Элио собрал вокруг себя тех-самых, объединенных слишком схожими травмами, — Кстати… Когда вы были там, ты ему не сказал? — Нет. — А он заметил? — Я уверен.

***

Ослепительные ноты, всполохи рая, сияющая боль… Мир не утопает в цветах, но солнце светит всем, даже ему. Солнце и ничего кроме солнца. Мир не угас, мир залит светом застывшей золотой крови в глазах. Можно ли было ненавидеть или завидовать? Тому, что в раю все травы усеяны цветами, а в аду кровь алыми всполохами. Нет, но можно было спрятать дрожащие руки от одной затаенной мысли, заставляющей умирать внутри: они могут видеть его глаза. Переливы сердца погибшего мира, способные разорвать самую глубокую тьму. Даже если тьма ослепительна яркая. Улыбка на губах, вместо крика сорванным голосом. Сокрытый за тонкими перьями, словно там что-то кроме серебряного тумана... В глазах Воскресенье уже давно лишь белый саван.

***

Где-то внизу, среди шума, голос, которого так ждал. Подарок для него. Жестокий, грязный, но ценнее любых слов. «— P44, Гаэль. — Это не он был судьей в тех побоищах у Освальдо? Говорили, что он покончил с прошлым и ушел на покой. — Значит, покончил с прошлым… Абсурдно, беглый господин Гаэль так и не успел кончить даже здесь. — Ахахахмкхм, простите, господин Авантюрин.» Улыбка Воскресенье становится теплой и искренней. В лукавой шутке Авантюрина легко распознать злорадную радость. — Он на тебя смотрит. — Я знаю, — в никуда, просто в сторону общей суеты внизу, Воскресенье махнул рукой. Тонкие крылья распахиваются в стороны, жест по сценарию Элио. Но такой искренне необходимый, даже если глаза за ними всего лишь даже белесых пятна. Им уже пора уходить, вновь тишина. Воскресенье вновь скрывает свои глаза и хмуро поворачивается к Блэйду, — Лучше бы ты меня про кетчуп предупредил. — О. Я просто не заметил. — Мне ведь никто не поверит, что ты умеешь шутить.