Шипы невинного цветка

Ло Бинхэ увидел ту улыбку случайно. Учитель, обычно ледяной и неприступный, в тот миг, когда они выбирались из ловушки, на мгновение улыбнулся — краем губ, устало, но тепло. И в груди подростка что-то с грохотом оборвалось, а потом вспыхнуло, как сухая трава. Они возвращались в карете после подавления мятежа в маленькой горной деревне, где наёмники устроили засаду. Ло Бинхэ, несмотря на приказ оставаться в обозе, выскочил вперёд и принял на себя удар, предназначенной учителю. Плечо распухло, рука повисла плетью, но мальчишка даже не пискнул. Только зубы сжал так, что желваки заходили. Шэнь Цинцю, злой как тысяча чертей потому что система орала:

❗️⚠️«Ошибка! Ошибка! Нарушение сюжетной линии! Ло Бинхэ не должен был получать травму на этом этапе!»⚠️❗️

Наложил повязку, влил в рот ученика лекарство и зачем-то — сам не понял зачем — провёл ладонью по его волосам. В карете было тесно, темно и пахло кровью и травами. Ло Бинхэ сидел, привалившись к стенке, с закрытыми глазами, бледный, с тёмными кругами под глазами. Шэнь Цинцю сидел напротив и смотрел на него. «Какой же он ещё ребёнок, — подумал учитель с неожиданной жалостью. — Весь в поту, губы синие, а полез спасать. Идиот». Ло Бинхэ тогда открыл глаза. Взгляд был мутным от боли и лихорадки, но когда он увидел, что учитель смотрит на него, в этих глазах что-то дрогнуло. — Учитель… вы на меня сердитесь? — спросил ученик севшим голосом. Шэнь Цинцю хотел сказать: «Ещё как сержусь, болван ты безмозглый, чуть не сдох из-за меня, кому это надо». Но почему-то вместо этого он улыбнулся. Краем губ. Устало. С примесью облегчения, потому что ученик жив. И с какой-то странной нежностью, которую он сам в себе не ожидал найти. — Живой — и хорошо, — сказал он. — В следующий раз не высовывайся. И тут же отвернулся к окну, чтобы не видеть этого благоговейного, совершенно детского обожания в глазах Ло Бинхэ. Но ученик запомнил. Запомнил, как свет из пыльного окошка упал на лицо учителя, как дрогнули его ресницы, как изогнулись губы — впервые за все эти месяцы не в насмешке, не в ледяном приказе, а мягко, почти ласково. И внутри Ло Бинхэ что-то перемкнуло. Это была не благодарность. Не уважение. Это было то самое, чему взрослые дают имя «любовь», но подросток, сжимающий больное плечо, не знал таких слов. Он знал только, что хочет видеть эту улыбку снова. Каждый день. И чтобы никто другой её не видел. Только он. Только его учитель. И чтобы улыбка эта принадлежала ему одному. Он вспоминал полуголое тело учителя, когда их схватили в одну из вылозок: бледные плечи, полоску ключицы, тонкую талию, стянутую мокрой от пота тканью. Эти воспоминания приходили в самое неподходящее время: на тренировке с мечом, за чисткой артефактов, во время медитации. Даже во сне учитель являлся ему — безразличный, прекрасный, с идеальной линией шеи, которую хотелось целовать. И в один миг невинный цветок, который тянулся к солнцу, распустил собственные шипы. Система, мерзко попискивая, тараторила Шэнь Цинцю прямо в голове:

❗️⚠️«Внимание! Через 2,3 года ключевое сюжетное событие: Учитель должен убить ученика Ло Бинхэ. Невыполнение приведёт к штрафу — аннигиляции сознания».⚠️❗️

Шэнь Цинцю сжал зубы. Смотреть на этого котёнка, который каждое утро приносил ему горячую похлёбку собственного приготовления и смотрел снизу вверх огромными блестящими глазами, — и думать о том, что должен превратить его в кровавое месиво? «Разработчики системы, чтоб вы сдохли», — привычно выругался он про себя. Но он не успел. Ни убить, ни спасти, ни даже придумать план. В тот вечер Ло Бинхэ зашёл к нему перед сном, держа в руках резную чашку с дымящимся чаем. — Учитель, сегодня холодно. Я заварил вам имбирный чай с мёдом, — голос ученика был мягким, почти вкрадчивым. Шэнь Цинцю, у которого всё тело ломило после дневной погони за демоническим зверем, только отмахнулся, принимая чашку, поставил на столик у кровати и даже сделать глоток не успел — потому что в этот момент дверь с треском распахнул второй учитель, Ло Цинфан, вваливаясь с горой бумаг и истошными воплями о совещании. Чай остыл. Шэнь Цинцю о нём позабыл, пока ему не захотелось утолить жажду. Ночью, лёжа под тёплым одеялом, он уже почти провалился в сон, мысленно поливая грязью систему, когда услышал скрип. Дверь. Открылась. Медленно, осторожно, как будто тот, кто входил, до смерти боялся шума. Шэнь Цинцю замер. Он хотел открыть глаза, рявкнуть: «Кто там?» — но любопытство пересилило. А ещё система, которая тарахтела у него в голове весь вечер, вдруг заткнулась. Намертво. «Сдохла? На перекур ушла?» — подумал учитель и притворился спящим. Из приоткрытых ресниц он увидел, как из темноты показалась знакомая фигура. Ло Бинхэ. Осторожно, почти неслышно закрыл за собой дверь. Подошёл к кровати. Встал так близко, что Шэнь Цинцю почувствовал жар, исходящий от его тела. — Учитель… — тихо, с каким-то странным надрывом позвал ученик. Шэнь Цинцю подумал: «Чего ему опять надо? Новое задание? В такой час? Или опять что-то случилось?». И слегка, самую чуточку, приоткрыл глаза. Прямо перед его носом, в нескольких цунь от лица, был член его ученика. Даже в темноте было видно, что агрегат не по-детски крупный — толстый, с тёмной, набухшей головкой, пульсирующий. Ло Бинхэ ещё подросток, плечи ещё не до конца развернулись, голос ломается, но между ног у него зрелый мужчина. Сам Ло Бинхэ стоял, широко расставив ноги. Лицо у него было красное — до ушей, до шеи. Грудь тяжело вздымалась, горячее дыхание сбивалось. Одной рукой он сжимал свой член, водил по нему — дёргано, резко, с явным наслаждением, второй — опирался на край кровати, прямо у плеча учителя. — Учитель… — выдохнул он и провёл ладонью по головке, собирая каплю прозрачной смазки. — Красивый… Шэнь Цинцю резко закрыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. «Это сон. Этого не происходит. Я сплю. Мне снится кошмар, потому что я отравился той похлёбкой». Он молился, чтобы это поскорее закончилось. И как назло — система молчала как рыба об лёд. «Встать? Открыть глаза? Прогнать его? Сказать, что это непотребство?» — мысли заметались. Но тело не слушалось. Или он боялся? Боялся, что если откроет глаза, этот мальчишка, этот его ученик, не остановится. Или наоборот — сделает что-то хуже. Он решил подождать. Пусть подрочит и уйдёт. Мальчишки в этом возрасте — что с них взять. Но Ло Бинхэ не собирался просто дрочить, глядя на спящего учителя. Шэнь Цинцю почувствовал, как край кровати прогнулся под тяжестью тела. Потом на него навалились — бережно, но настойчиво. Горячее бедро ученика вжалось в его собственное бедро, а между ног упёрся член — влажный, пульсирующий, обжигающе горячий даже через ткань ночной рубашки. Ло Бинхэ начал тереться. Толчками, всем телом, как животное, трущееся о дерево. Он уткнулся лицом в шею учителя, дыша тяжело и хрипло. — Учитель… спите… не просыпайтесь… — шептал он, и в этом шёпоте была мольба и боль. А его рука тем временем скользнула выше. Пальцы — грубоватые, в мозолях от меча — накрыли грудь Шэнь Цинцю поверх тонкого шёлка. Учитель замер. Внутри всё сжалось. «Он что… он… лапает меня?» Ло Бинхэ мял грудь учителя, сначала робко, потом всё увереннее. Шёлк скользил под пальцами, и чувствовалось, как напрягся сосок от прикосновений. Ученик нашёл его кончиками пальцев и сжал, слегка потянул. — Учитель… мягкий… — горячее дыхание обжигало шею. — Я так вас люблю… вы мой… только мой учитель… слышите? Шэнь Цинцю чуть не застонал от отвращения, страха и ещё какого-то липкого, незнакомого чувства. Но он продолжал лежать неподвижно, с зажмуренными глазами, надеясь, что это прекратится. Ло Бинхэ раздвинул ворот рубашки учителя, обнажая грудь — бледную, с ярко-розовыми сосками, выделявшимися на прохладном свете луны. Он наклонился и лизнул сосок. Потом языком обвёл вокруг, дразня, чувствуя, как сосок твердеет под его языком. А потом взял в рот целиком, всасывая, посасывая, покусывая, не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Шэнь Цинцю закусил губу до крови, чтобы не издать ни звука. «Закончится. Сейчас закончится. Он просто… просто подросток, у которого гормоны…» Рука Ло Бинхэ скользнула вниз, к поясу штанов учителя. «Вот сейчас, сейчас я открою глаза и скажу…» Он почувствовал, как пальцы ученика потянули завязки. Штаны ослабли. — Нет, — прошептал Шэнь Цинцю — невольно, раньше, чем успел подумать. Ло Бинхэ замер. Учитель открыл глаза. Тёмная комната, луна за окном, и над ним — его ученик, в чьих глазах горело что-то тёмное, голодное, безумное. Губы влажные после того, как он ласкал грудь учителя. На бледной шее Шэнь Цинцю уже начинал проступать след от поцелуя — маленький красный кровоподтёк. — Ло Бинхэ, — голос Шэнь Цинцю сорвался. — Ты что творишь? Выйди вон. Немедленно. Это приказ. Он попытался сесть, оттолкнуть ученика — но руки ослабли от сна и страха. А может, от того чая? Тело стало ватным, непослушным. Даже пальцы плохо сгибались. «Чай, — мелькнула запоздалая мысль. — Он что-то подмешал в чай…» Ло Бинхэ не отодвинулся. Он смотрел прямо в глаза учителя, и на его губах появилась странная, почти жалкая улыбка. — Учитель… вы проснулись… — он наклонился и поцеловал край губ Шэнь Цинцю — легко, почти благоговейно. — Вы так редко улыбаетесь… а тогда… помните? Я не забыл. Я каждую ночь это вспоминаю. Шэнь Цинцю похолодел. Та его дурацкая улыбка. Он думал, что это просто мимолётный жест — ну улыбнулся с кем не бывает. А этот… этот запомнил. И теперь стоит над ним с членом наружу. — Бинхэ, послушай, — сказал учитель, стараясь говорить спокойно, хотя голос предательски дрожал. — Ты не понимаешь, что делаешь. Отойди. Утром мы поговорим. Я никому не скажу. Но Ло Бинхэ вместо того, чтобы уйти, резко, грубо, не обращая внимания на слабые толчки, стянул с учителя штаны до колен. Внизу было темно, но Шэнь Цинцю чувствовал прикосновение к бёдрам, к животу — горячие, липкие пальцы. И прохладу воздуха там, где не должно быть прохлады. — Не надо, Бинхэ, пожалуйста… — последнее слово вырвалось само, почти мольба. — Поздно, учитель, — голос Ло Бинхэ был спокоен и страшен. — Я уже не могу остановиться. Я пробовал. Каждую ночь пробовал — молился, медитировал, бился головой о стену. Не помогает. Я хочу вас. Каждую секунду. Когда вы рядом, у меня внутри всё горит. Когда вас нет — я задыхаюсь. Он раздвинул бёдра учителя, встал между ними на колени, разводя ноги шире, чтобы было удобнее. Член — толстый, длинный, тёмный от прилившей крови — упёрся во вход. Сзади что-то влажное и липкое — Ло Бинхэ заранее смазал свой член слюной и какой-то маслянистой жидкостью, припасённой заранее. — Простите меня, учитель. — Он поцеловал Шэнь Цинцю в щёку, смахнув губами предательскую слезу, которой учитель даже не заметил. — Я люблю вас. Пожалуйста, не ненавидьте меня за это. И он вошёл. Шэнь Цинцю закричал — но крик тут же застрял в горле, потому что ученик зажал ему рот ладонью. Грубая, мозолистая ладонь, пахнущая железом и потом. Учитель задышал носом, широко раскрытыми глазами глядя в потолок. — Тише, учитель, — прошептал Ло Бинхэ, и его тело дрожало от напряжения, от боли, от удовольствия. Внутри было тесно, горячо, почти невыносимо. Стенки сжимали его член, не пускали, хотели вытолкнуть, но он вдавливался всё глубже, сантиметр за сантиметром. — Вас услышат. Он замер, давая учителю привыкнуть. Весь дрожал. По лицу текли слёзы — не то от боли, не то от нахлынувших чувств. — Учитель… такой тёплый… внутри… — шептал он, утыкаясь носом в шею Шэнь Цинцю. — Я мечтал об этом. Каждую ночь. Вы даже не представляете. Он начал двигаться. Медленно, осторожно, почти любовно, стараясь не причинить слишком много боли, но каждый толчок разрывал что-то внутри учителя — и не только физически. Он чувствовал, как тело ученика накрывает его сверху, как горячие капли пота падают на лицо, на грудь, как пальцы впиваются в бёдра, оставляя синяки — сначала с одной стороны, потом с другой. — Люблю… люблю вас… — повторял Ло Бинхэ, набирая темп. Его дыхание стало хриплым, движения — более резкими, глубокими, почти грубыми. С каждым толчком его член входил до конца, касаясь чего-то глубоко внутри, отчего у Шэнь Цинцю темнело в глазах. Шэнь Цинцю сжимал простыни, кусал ладонь, которой ему зажимали рот — зубы впивались в кожу, на вкус было солёное и медь, — и не мог понять: где система? Почему она молчит? Почему она не наказывает его за изменение сюжета? Почему позволяет этому происходить? А может, это и есть сюжет. Ло Бинхэ кончил глубоко внутри, содрогаясь всем телом, прижимаясь к учителю так крепко, будто хотел слиться с ним, стать одним целым. Он всхлипнул, уткнувшись лицом в грудь Шэнь Цинцю, и его сперма потекла по внутренней стороне бёдер учителя, горячая и липкая. Он не вышел. Остался внутри, тяжело дыша, поглаживая живот учителя дрожащей рукой. — Учитель… — прошептал он, поднимая голову. Его глаза были красными, опухшими от слёз. — Улыбнитесь мне ещё раз. Как в карете. Пожалуйста. Шэнь Цинцю не улыбался. Он смотрел в потолок, и одна слеза — предательская, гадкая — всё-таки скатилась по виску в волосы. — Выйди, — сказал он тихо, без голоса. — Выйди сейчас же. Ло Бинхэ медленно, нехотя вышел. Из учителя потекла густая белая жидкость, смешанная с кровью. Ученик посмотрел на это, сглотнул, потом наклонился и провёл пальцем по бедру учителя, собирая смесь. — Я люблю вас, учитель, — сказал он, облизывая палец. — И теперь вы знаете. И ничего с этим не сделаете. Но ученик не ушёл. Он всё ещё находился между раздвинутых бёдер учителя, взял себя в руку и снова вошёл. Одним толчком. Глубоко. До предела. Шэнь Цинцю вскрикнул — тело не успело прийти в себя после первого раза. Внутри было влажно, горячо, больно и одновременно до одури чувствительно. — Учитель! — Ло Бинхэ навис над ним, тяжело дыша, его член пульсировал внутри, растягивая, заполняя. — Улыбнитесь! Сейчас же! — Пошёл… вон… — прохрипел Шэнь Цинцю, пытаясь оттолкнуть ученика. Но руки дрожали, пальцы скользили по потной груди подростка. Тело не слушалось — тот чай ещё не выветрился. Ло Бинхэ начал двигаться. Грубо. Быстро. Каждый толчок отдавался в позвоночнике учителя, заставляя его сжимать простыни и кусать губы, чтобы не застонать. — Улыбнитесь, — повторил ученик, сжимая бёдра учителя так, что останутся синяки. — Я не остановлюсь, пока не улыбнётесь. Шэнь Цинцю терпел. Сжимал зубы. Отворачивал лицо в сторону, чтобы ученик не видел слёз. Но Ло Бинхэ схватил его за подбородок, заставил смотреть прямо в глаза — тёмные, безумные, полные голода. — Учитель. Я сказал — улыбнитесь. Он вошёл резче, глубже, ударив в самую чувствительную точку внутри. Шэнь Цинцю выгнулся дугой, из горла вырвался полустон-полукрик. — Не… не могу… — прошептал он. — Можете, — Ло Бинхэ замедлился, переходя на мучительно медленные, глубокие толчки. Его член скользил внутри, выходил почти полностью и снова входил до конца, растягивая, массируя стенки. — Вы улыбнулись тогда. Улыбнитесь сейчас. Пожалуйста. В его голосе вдруг прозвучала мольба. Боль. Шэнь Цинцю закрыл глаза. Понял, что этот не отстанет. Лучше просто пережить этот кошмар и забыть. Он улыбнулся. Краем губ. Криво. Вымученно. Но улыбнулся. — Вот… — выдохнул Ло Бинхэ, и его лицо озарилось счастьем. — Вот, учитель… какая красивая улыбка… Но он не остановился. Наоборот — задвигался быстрее, жёстче, вколачиваясь в тело учителя с какой-то бешеной, одержимой силой. — Ты же… обещал… — прохрипел Шэнь Цинцю, хватая ртом воздух. — Я улыбнулся… остановись… — Не могу, — прошептал Ло Бинхэ, целуя его шею, покусывая, оставляя багровые следы. — Вы такая красивый, когда улыбаетесь. Я хочу видеть это снова. И снова. Я не могу остановиться. Он перевернул учителя на живот, задрал бёдра выше и вошёл сзади. Так глубже. Так он мог контролировать каждое движение. — Улыбнитесь ещё, — потребовал он, трахая учителя резкими, глубокими толчками. — Скажите, что любите меня. Скажите, что я ваш. — Нет… — простонал Шэнь Цинцю в подушку. Ло Бинхэ схватил его за волосы, оттянул голову назад, заставляя выгнуть спину. — Скажите. И замер. Не двигался. Член пульсировал внутри, но ученик не делал ни толчка. Шэнь Цинцю застонал от пустоты. Тело само нуждалось в движении. Внутри всё горело и требовало продолжения. — Учитель, — ласково, почти нежно произнёс Ло Бинхэ. — Я просто хочу услышать. Это так трудно? Одно слово. — Я… — голос Шэнь Цинцю сорвался. — Ты мой. — Полностью, — поправил ученик и начал двигаться — медленно, мучительно сладко. — Скажите полностью. — Ты полностью мой, — прошептал Шэнь Цинцю, и в тот же миг Ло Бинхэ кончил — сильно, глубоко, заполняя учителя горячей спермой. Но он не вышел. Остался внутри, тяжело дыша, поглаживая спину учителя дрожащей рукой. — Ещё, — прошептал он. — Мне мало. И начал двигаться снова. Шэнь Цинцю уже не сопротивлялся. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и тихо плакал — от боли, от стыда, от унижения, от того, что тело предавало его, отвечая на толчки ученика непроизвольными стонами. Ло Бинхэ трахал его долго. Менял позы — на спине, на боку, снова на животе. Заставлял улыбаться снова и снова, каждый раз требуя подтверждения, что учитель принадлежит ему. К утру Шэнь Цинцю потерял счёт. Сколько раз ученик кончал в него — три, четыре, пять? Тело превратилось в сплошной синяк и боль. Из него текло без остановки. — Теперь вы точно мой, — прошептал Ло Бинхэ, в последний раз входя и кончая. Он устало упал на грудь учителя, пряча лицо у него на шее. — Никуда не денетесь. Система, молчавшая всю ночь, наконец подала голос:

✨️❗️«Ветка «Сломанная улыбка» завершена. Награда: 2000 очков.»❗️✨️

Шэнь Цинцю не слышал. Он провалился в беспамятство — чёрное, пустое, без снов. А Ло Бинхэ целовал его мокрые щёки и улыбался, глядя на первые лучи солнца. — Спасибо, учитель... Вы сделали меня счастливым...