Принудительная филология

      В квартире было чисто. Непривычно, почти подозрительно чисто. Кофейный столик пуст — ни крошек, ни упаковок от чипсов, ни зарядного кабеля, смотанного в узел. Посуда на кухне помыта и убрана в шкаф — не осталось даже кружки на столешнице. Кровать в спальной зоне заправлена, одеяло натянуто ровно, без складок. В кошачьем лотке — свежий наполнитель. Пафнутий спал на лежанке, свернувшись в идеальный серый круг.       Андрей положил портфель и прошёл на кухню. Открыл холодильник: молоко, яйца, масло, никакого беспорядка. Закрыл. Вернулся в гостиную, сел в кресло.       Хлопнула дверь. Вошёл Микки — в руках пакеты из гастронома на Брайтон-Бич-авеню, мокрые от мелкого майского дождя. Он скинул кроссовки, не развязывая шнурков.       — Бейби! Ты уже дома!       Поставил пакеты на кухонный стол, подошёл, чмокнул Андрея в щёку.       — Слушай, ты умеешь готовить окрошку?       — Что? — Андрей всё ещё оглядывал комнату, не в силах оторваться от этого зрелища.       — Окрошку. Холодный суп. — Микки уже выкладывал продукты на стол. — Я тут вспомнил бабку из Мариуполя.       — При чём тут бабка из Мариуполя?       — Она мне всё время готовила окрошку. Говорила: «Кушай, Миша, а то вы там в Америке своей одними гамбургерами питаетесь». — Он вытащил из пакета пучок укропа, понюхал, чихнул. — И реально вкусно было. Я купил квас. И колбасу. И редис. Короче, всё. — Повернулся. — Научишь? Или сам сделаешь?       Андрей перевёл взгляд с книжных полок (на которых не было пыли) на кухонный стол (на котором не было грязных тарелок) и посмотрел на Микки.       — Ты убрался.       — Да. — Микки отмахнулся, продолжая раскладывать продукты. — Ты ж сам просил, чтоб я сделал клининг.       — Спасибо.       — Да ладно, бро. Сочтёмся.       — Нет. — Андрей поднялся с кресла. — Серьёзно. Спасибо.       Микки оглянулся через плечо:       — Слушай, а в окрошку идёт майонез?       — Нет. — Андрей подошёл к кухне.       — Точно. Но я всё равно с майонезом буду. Я всё с майонезом ем. Ну что, делаем?       Час спустя они сидели за кухонным столом. Перед каждым — тарелка окрошки. Микки ел с аппетитом, капал на стол, не замечал. Андрей ел медленно.       — Норм. Почти как у бабки. — Микки говорил с набитым ртом. — Чуть соли не хватает. Но норм. — Потянулся за солонкой.       — Я рад.       Микки посолил. Размешал. Съел ещё ложку. Поднял глаза — во взгляде было что-то новое.       — Слушай. А ты имя, что ли, поменял?       Андрей перестал жевать. На кухне стало тихо.       — Ты рылся в моих вещах.       — Я не рылся. — Микки заговорил быстро, ложка в руке дрогнула. — Я просто пыль вытирал с полок. А документы сами выпали.       — Они лежали в конверте. На верхней полке. Под книгами.       — Ну, я протирал книги. Они выпали из конверта. Я глянул — а там военник. На имя… Максима Аверченкова. И бумажка о смене имени с переводом.       Андрей отложил ложку.       — Они не могли выпасть из конверта. Конверт был заклеен.       — Ну… он… отклеился. От жары. Или от пыли.       Взгляд Андрея был тяжёлый, холодный.       — Ты искал деньги.       — Бейби. No cap. Я ничего не искал. Клянусь. — Микки прижал руку к груди. — Я просто вытирал пыль. Доки выпали. Ну да — я пролистал из любопытства. Но это потому, что они выпали! Так бы я туда не полез. Ты меня знаешь.       — Я тебя знаю.       — Ну вот!       — Именно поэтому я знаю, что конверт сам не открылся.       Микки замолчал. Андрей механически поднёс ложку ко рту. Жевал, не чувствуя вкуса, и смотрел в стол.       — Бейби. Мы же встречаемся, типа. Ты можешь мне… ну… доверять. Facts. Я хочу знать, чё у тебя происходит. Расскажешь? Почему поменял имя? Ты преступник? Шпион? Я всё пойму.       — Почему ты суёшь свой нос туда, куда не просят? — Андрей не поднял глаз.       Микки отодвинул тарелку. Окрошка выплеснулась через край.       — Чё ты огрызаешься сразу? Я просто хочу знать.       — Ты хочешь знать то, что тебе не положено знать.       — Мэн, мы встречаемся или нет? — Голос Микки взлетел вверх. — Я имею право знать, какого хрена ты Максим!       Андрей закрыл лицо руками. Сидел так — ладони прижаты к глазам, плечи напряжены. Секунда. Две. Три. Опустил руки на стол.       — Я не Максим.       — Ну да. Ты Андрей. Но ты сменил имя. С Максима на Андрея. Зачем?       — Я не обязан перед тобой отчитываться.       — Обязан! — Микки вскочил. Тарелка звякнула. — Если мы встречаемся — обязан! Я не просто какая-то шлюха с Брайтона, которой ты платишь за минет, я твой парень теперь! Или это всё… — он обвёл рукой кухню, — …это всё фейк? Ты меня кормишь, целуешь в нос, а сам даже не можешь сказать, какого хрена ты сменил имя?       — Ты залез в мой конверт. Ты нарушил границу.       — Да! Залез! Я залез в твой конверт! Я виноват! Но я залез туда не для того, чтобы что-то украсть. Я залез, потому что я ничего о тебе не знаю! Ты мне ничего не рассказываешь! Ты как сейф! Я живу тут два месяца, мы спим в одной постели, я знаю, как ты пахнешь и как ты храпишь — кстати, ты храпишь, — но я не знаю, кто ты! Откуда ты! Почему у тебя военник на другое имя! Ты вообще кто?!       Андрей встал из-за стола.       — Я тот, кто тебя подобрал. Избитого. В переулке. И дал тебе жильё.       — А, вот как! — Микки тоже встал. Они стояли друг напротив друга, разделённые столом. — Ты меня подобрал! Как котёнка! И теперь я должен сидеть тихо и не задавать вопросов? Заведи себе ещё одного кота, если тебе нужно, чтоб тебя не спрашивали!       — Ты не понимаешь! — Андрей почти кричал.       — Так объясни! — Микки кричал в ответ, в его голосе звенели слёзы.       Тишина. Оба тяжело дышали.       — Я не могу, — произнёс Андрей шёпотом.       — Не можешь? Или не хочешь?       — Не могу. Просто… не могу.       Микки ушёл в спальную зону. Присел на корточки у кровати, вытащил из-под неё рюкзак и начал кидать туда худи, футболки, трусы, зарядку.       — Я не могу так, — говорил он, запихивая вещи. — Серьёзно. Ты хочешь, чтоб я тебе доверял. Ты говоришь — встречаемся, отношения. Но ты мне не доверяешь. Ты мне даже имя своё настоящее не доверяешь. — Он резко задёрнул молнию на рюкзаке. — Это хрень какая-то. Не отношения. Я так не умею.       — Куда ты пойдёшь? — Андрей не оборачивался.       Микки перекинул рюкзак через плечо:       — К Джею. К Таю. На Брайтон. К маме. Не знаю. Разберусь.       Он пошёл к двери. Остановился. Обернулся — Андрей видел его отражение в окне.       — Окрошка вкусная. Как у бабушки. — Пауза. — Пока.       — Пока.       Дверь закрылась. Шаги по коридору — быстрые, потом медленнее, потом тишина.

***

      Кабинет в Хэмилтон-холле тонул в июньском солнце. За окном зеленел кампус, студенты валялись на газонах с конспектами и стаканчиками кофе — конец семестра, воздух дрожал от напряжения и облегчения разом.       Джошуа Ковальски сидел напротив Андрея. Выглядел он хуже, чем в марте. Волосы сальные, немытые — не день, не два. Под глазами тёмные круги, глубже прежних. Футболка мятая — спал в ней или не спал, трудно сказать. Отвечал про «Записки из подполья» — механически:       — ...и подпольный человек — он вроде как всё понимает про себя, но ничего не делает. Он говорит, что умный человек не может стать... кем-то. Ну, деятелем. Потому что умный человек всё обдумывает и в итоге не действует. А деятели — они тупые, поэтому они действуют. — Пауза. — И стена. Ещё там стена. Вроде так.       Андрей опустил взгляд в ведомость. Рядом с фамилией «Kowalski» — несколько цифр, последняя балансировала на грани между C и C−.       — В целом — приемлемо. — Он пощёлкал ручкой. — Не блестяще, но материал вы знаете. Хотя бы так.       — Спасибо. — Без эмоций.       Андрей не отпускал его. Внимательно смотрел поверх очков.       — Мистер Ковальски.       — Да.       — У вас всё в порядке?       — Да. Всё нормально.       — Вы выглядите... уставшим. Сильнее обычного.       — Финальная неделя. — Джошуа не поднял глаз. — Все уставшие.       Ручка зависла над бумагой. Андрей думал ещё мгновение и вывел: C+. Закрыл ведомость. Снял очки.       — Я ставлю вам C+. Вы прошли.       Джошуа поднял глаза. На лице — не радость. Облегчение.       — Правда? Я думал, будет хуже.       — Было бы хуже, если бы вы не ответили тогда по Толстому. Но вы пришли и ответили.       Джошуа кивнул. Закинул рюкзак на плечо. У двери остановился. Не оборачиваясь:       — Профессор Соколов.       — Да.       — Спасибо.       — Не за что.       Дверь закрылась. Андрей посмотрел в залитое солнцем окно — свет резанул по глазам, пробежал горячей полосой по лицу. От этого солнца было душно, оно лезло под кожу, требовало чего-то — бодрости, жизни, участия, — а он не мог ему ничего дать.       Вот бы тучи. Вот бы серую пелену до самого горизонта.       Телефон на столе завибрировал. Всплыло уведомление: «Майкл Э.: голосовое сообщение».       Андрей долго смотрел на экран. Провёл пальцем. Открыл. Из динамика ударил весёлый голос с брайтонским акцентом, который не спутаешь ни с чем:       — Йоу, мэн! Вотсап? Как ты там? Слушай, у меня новость. Я тут... короче... я встретил любовь всей своей жизни. No joke. И мы вчера поженились. В Вегасе.       Тишина. Андрей переспросил вслух, сам себе, медленно:       — Что?       Нажал кнопку записи:       — Это прикол?       Отправил. Ждал. Телефон лежал на столе как граната с вырванной чекой. Через минуту — новое уведомление.       — Нет, мэн, это не прикол. Dead serious. Я реально встретил девушку типа. И мы реально типа поженились. В Вегасе.       Сразу за голосовым прилетело фото. Селфи. Микки в фиолетовом пиджаке в пайетках, в рубашке, с бабочкой. Дреды сбриты — голова непривычно круглая. Рядом — белая женщина под пятьдесят, в теле, светлые волосы уложены в высокую причёску, красное платье с блёстками, крупные серьги. У обоих улыбки до ушей и руки с кольцами. Микки держит свидетельство о браке, перевёрнутое, видна только печать округа Кларк, Невада. Фон — дешёвая часовня: искусственные цветы, золотые ленты, Элвис в стороне.       Андрей долго смотрел в экран. Увеличил женщину. Увеличил Микки. Увеличил кольца, печать, Элвиса. Закрыл фото. Записал голосовое.       — Ты с ума сошёл? — Сдавленно. — Она хотя бы богатая?       Ответ прилетел почти мгновенно:       — Не, бро, она не богатая. Она старая. Ну, типа, чуть старше тебя. But whatever. У неё большое пособие по инвалидности. И мне с ней реально весело. Мы вместе смотрим «Копов», «Судью Джуди», вот это всё. Она ржёт как ненормальная. Это просто пушка. Living the dream, bro.       Андрей потёр переносицу. Телефон завибрировал снова — ещё одно голосовое:       — И ещё у неё есть дочь. Семнадцать лет. Моя падчерица. Секси. Ходит по дому в одном купальнике. I swear, я как будто попал в Brazzers. Честно. Я теперь типа отчим. В Brazzers.       Андрей положил телефон на стол экраном вниз. Уставился в стену. Телефон завибрировал опять.       — Короче. — Голос Микки стал спокойнее. — Через неделю у нас будет церемония. Типа, для всех. У неё дома. В Статен-Айленде. У неё частный дом, двор, всё такое. Приходи. По старой дружбе. Можешь подарить чё-нибудь, если добрый. Дресс-код — парадный пидор, как ты любишь.       Андрей сидел неподвижно. Последнее уведомление. Он открыл.       Громкая, сочная отрыжка. Конец сообщения.       Андрей отбросил телефон — резко, словно тот был горячим. Телефон скользнул по бумагам, сбил стопку распечаток. Андрей закрыл лицо руками. Посидел так. Отнял руки. Посмотрел в окно. На кампус. На солнце. На студентов, шагавших по газону. Попытался прийти в себя. Не получилось.

***

      Свадьбу праздновали в одноэтажном доме, обшитом бежевым сайдингом, с пластиковыми стульями на крыльце и спущенным надувным бассейном на лужайке. Солнце палило, газоны вдоль улицы зачахли от жары.       Во дворе расставили складные столы и стулья. На столах — бумажные тарелки с остатками картофельного салата, куриных крыльев и кукурузы. Банки Bud Light и Miller High Life плавали в пластиковых ведёрках со льдом — лёд таял, и они покачивались поплавками. Из портативной колонки звучал кантри-рок, сменявшийся поп-хитами двухтысячных.       Гости — полный микс. Родственники невесты: белые, местные, женщины в платьях из Ross, пузатые мужики в рубашках с коротким рукавом — явно достали по случаю; дети, пара пожилых, девушка-подросток, не отрывающаяся от телефона. Родственники Микки — русскоязычные с Брайтон-Бич: мама Лена, тётя Света из гастронома, несколько женщин из дома престарелых, дед в пиджаке с советским значком на лацкане. Говорили по-русски с одесскими и брайтонскими интонациями, мешая с английским.       Невеста сияла в коротком белом платье с рюшами, которое было ей мало — судя по фасону начала нулевых, залежалось с предыдущего брака. Микки — в белом пиджаке с чужого плеча, великоватом, рукава подвёрнуты, и в новых белых Air Force, единственном, что сидело идеально. Он тоже сиял. Они сияли вместе.       Андрей сидел в углу двора под навесом, за столом, который шатался при малейшем прикосновении. Перед ним стояла тарелка с салатом, клубникой и барбекю; он к ней не притронулся. В руке — банка пива; к ней он тоже не притронулся. Рядом сидела мать Микки — женщина чуть за сорок, с острыми чертами лица, стройная, в фиолетовом вечернем платье с голыми плечами.       — ...я ему говорю: «Лёня, ты дурак? Какая Куба? Куда ты поплывёшь на Кубу? У тебя диабет, у тебя давление, ты утонешь на середине». А он мне: «Лена, я всегда мечтал увидеть Кубу». Я говорю: «Включи Ютуб, там есть Куба. Всё, увидел».       — Угу, — сказал Андрей, не слушая.       — Вот так я развелась с третьим мужем. Уплыл он на Кубу, и слава богу. — Лена затянулась, выпустила дым в сторону. — А вы, значит, друг Миши?       — Нет.       Лена подняла бровь:       — А кто?       Пауза.       — Знакомый.       Лена кивнула с пониманием, которое Андрею активно не понравилось:       — Знакомый. Ясно. — Она выдохнула дым. — Миша мне о вас рассказывал. Говорил: «Мам, он доктор». Я думала — врач. Но он потом сказал: «Нет, он по другой части». — Она посмотрела на Андрея оценивающе. — Вы хорошо выглядите. Для профессора.       — Спасибо.       — Я вообще думала, что Миша приведёт какую-нибудь... ну, вы понимаете. Девушку. А он привёл... кхм, Роуз. — Она кивнула в сторону невесты. — Которая старше меня.       — Мм.       Лена затушила сигарету о банку:       — Но я не жалуюсь. Главное — чтобы мальчик был счастлив. Он у меня хороший. Трудный, но хороший. Вы же знаете, он в детстве... — она махнула рукой, — ...не подарок.       — Знаю.       — Но я его люблю. И если Роуз делает его счастливым — пускай. — Пауза. — Хотя она американка. Помните, как Задорнов покойный говорил: американцы — тупые. И вы знаете, это правда. Я двадцать лет работаю в доме престарелых. Один старик мне вчера говорит: «Лена, где Россия?» Я говорю: «Вы серьёзно?» Он говорит: «Да, я никогда не видел Россию на карте». Вы представляете? Восемьдесят лет человеку. Не видел Россию.       — Представляю. — Андрей слабо улыбнулся.       — Я, конечно, сама дура. Надо было отдать Мишу в русскую школу, а я отдала в американскую. И вот результат: он не знает, в каком году убили Пушкина. Вы понимаете? Более того — он не знает ни одного стихотворения Пушкина. Я ему говорю: «Миша, почитай Пушкина, не позорься». А он: «Мам, мне это не интересно». А я ему: «Как не интересно? Ты слушаешь этих своих матерящихся чёрных мальчиков, а Пушкин — это то же самое, только красиво». А он: «Мам, отстань». Отстань!       Лена подлила принесённый с собой коньяк в стакан с газировкой:       — Вы женаты?       — Нет. — Механически.       — А почему?       Андрей посмотрел на неё:       — Сложно.       Лена улыбнулась — кокетливо, но по-свойски:       — Сложно — это я понимаю. У меня тоже сложно. Все мужики — козлы. Вы козёл?       — Не знаю. Возможно.       — «Возможно» — это хорошо. Честно. — Она опрокинула стакан, посмотрела на него. — Слушайте. Вы симпатичный. Одинокий. Я симпатичная и одинокая. Мы оба русские. В этой стране. — Улыбнулась шире. — Может, потанцуем?       — Нет. Извините. Я не танцую. — Вежливо. Твёрдо.       — Жаль. — Она пожала плечами — не обиженно, скорее философски. — А то я бы зажгла. Я раньше знаете как зажигала? О-о-о. На Брайтоне в «Волне» все мужики были мои.       — Я вас прошу простить. Мне нужно отойти.       Андрей пошёл к дому. Внутри пахло лавандовым освежителем. На первом этаже выстроилась очередь в туалет, носились дети. В гостиной падчерица Микки, в шортах, жевала жвачку и листала телефон.       Андрей поднялся на второй этаж. Узкий коридор, двери в спальни закрыты, в конце — ещё один туалет, маленький, с пожелтевшим унитазом и раковиной времён рейгановской администрации. Зеркало в трещинах, на полочке — пустой флакон духов и расчёска с чьими-то волосами.       Он запер дверь. Спустил штаны и сел на унитаз. Закрыл лицо руками.       Тишина. Потом всхлип. Он попытался сдержать. Не смог. Ещё всхлип. Потом рыдание — глухое, в ладони, такое, какое не услышишь сквозь стены и музыку. Плечи тряслись. Он плакал и не мог остановиться. Со слезами справлял нужду — механически, продолжая всхлипывать.       Потом затих. Встал. Подошёл к раковине. Умылся холодной водой — долго, тщательно, пока лицо не онемело. Посмотрел в зеркало. Красные пятна на щеках, глаза опухшие. От этого зрелища стало ещё хуже — не от самого себя, а от мысли, что сейчас придётся возвращаться во двор с таким лицом и делать вид, что всё замечательно. Оторвал кусок туалетной бумаги, вытерся. Смахнул белые крошки.       Дышал. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ещё раз.       Отпер дверь. Вышел в коридор.       Прямо перед ним стоял Микки.       В белом пиджаке. Прислонившись к стене. Ждал.       — Эй.       — Привет. — Голос Андрея был почти ровным.       Микки кивнул на дверь туалета:       — You good?       — I’m fine.       Микки посмотрел на его красные глаза. Не комментировал.       — Слушай. Если ты подкатишь к моей матери — я тебя убью. I mean it.       Андрей вытер остатки влаги с лица рукавом:       — Не подкачу. Не волнуйся. Я же пидор.       Лицо Микки осветилось искренним облегчением:       — А. Right. Точно. Я забыл, бро. My bad.       Он подошёл, крепко обнял Андрея.       — Спасибо, что пришёл, бро. Реально. Я рад. Что ты тут.       Андрей стоял, опустив руки. Потом медленно коснулся ладонью спины Микки, между лопаток. Замер. Микки отстранился. Посмотрел на него. Улыбнулся широко.       — Ладно, мэн, я пойду. Там торт ещё не резали. И Роуз сказала, что я должен поцеловать её при всех, когда будут кричать «горько». Это русская традиция. Американцы не понимают. But they’re into it. — Он хлопнул Андрея по плечу. — Держись, бро.       Развернулся и ушёл вниз по лестнице — белый пиджак мелькнул и скрылся за поворотом. С лестницы донёсся крик: «Rose! I’m here! Let’s do the cake!»       Андрей стоял в коридоре и смотрел в стену. Где-то внизу заиграла очередная песня, кто-то засмеялся, кто-то закричал «горько», и пошёл счёт — раз, два, три, четыре. Солнце било в окно коридора, в луче танцевала пыль. Андрей поправил воротник рубашки и медленно, держась за перила, пошёл вниз.