Соль на рану

Игорь Николаевич не пришёл на встречу. Он вообще перестал выходить на связь, и через два дня Вахит, пожевывая сигару и даже не глядя на Илью, сказал: — Ты меня подставил, Епифанов. — Я тебя не подставлял, — ответил Илья, чувствуя, как в груди разрастается холодная, липкая тяжесть. — Я отдал тебе товар, сделал всё, что ты просил. Игорь — твоя проблема, а не моя. Они сидели в машине на заднем сиденье, Лёха дремал на переднем, прижимая к груди рюкзак с остатками товара, Ольга курила в открытое окно, выпуская дым в серое, низкое небо, которое давило на панельные девятиэтажки, как бетонная плита. Холодный осенний ветер задувал в салон, и от этого запах табака становился резче, почти невыносимым. Вахит посмотрел на Илью долгим, тягучим взглядом, и Илья почувствовал, как по спине пробежал холод. Но он не опустил глаза, не отступил, не показал, что боится, хотя внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок. — Моя проблема — это ты, когда не выполняешь мои поручения, — сказал Вахит, и в его голосе не было привычной насмешки, только холодная, стальная уверенность человека, который привык, что его слушаются. — Идиоты, с которыми я работаю, — это тоже моя проблема. Но ты, Епифанов, сейчас моя самая большая проблема. Потому что ты умный. А умные люди, когда их прижимают, либо убегают, либо сдаются. — Я не убегу, — сказал Илья. — Это ты сейчас так думаешь. Вахит достал из кармана дорогую зажигалку, покрутил её в пальцах, потом убрал обратно. — У тебя есть неделя, — сказал он. — Найди мне новых клиентов, или я найду тебе новое место жительства. Кладбище, например. Там тепло только летом, но ты не успеешь замёрзнуть. Он вышел из машины, даже не хлопнув дверью, и исчез в подъезде, и его фигура — низкая, плотная, в дорогом пальто — растворилась в темноте, оставив после себя только запах дорогого одеколона и тяжёлое, давящее чувство приближающейся катастрофы. Лёха открыл глаза, потёр лицо ладонями и посмотрел на Илью. — Что он сказал? — спросил он, и его голос был таким же помятым, как и его лицо. — Сказал, что мы в жопе, — ответил Илья, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — Как обычно. Лёха посмотрел на Ольгу, потом на Илью, потом снова на Ольгу. — Знаете что? — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни страха, ни злости, только какая-то глухая, безысходная усталость. — Мне надоело. Я не спасатель, я не герой, я не хочу, чтобы меня закопали в лесу. Я ухожу. — Куда? — спросил Илья, не открывая глаз. — Домой. Мать позвонила, сказала, что отец приехал. Может, он поможет. — Твой отец? — усмехнулась Ольга, выпуская дым в потолок машины. — Тот, который бухает полгода и бьёт тебя каждый раз, когда трезвеет? Поможет. Лёха не ответил. Он вылез из машины и пошёл в сторону гаражей, и его фигура — худая, ссутуленная, в старой куртке, которая была ему велика на два размера, — быстро растворилась в сером, промозглом вечере, и Илья вдруг подумал, что, наверное, видит его в последний раз, потому что такие, как Лёха, либо исчезают навсегда, либо возвращаются в гробу, и третьего не дано. Илья остался один. Ольга сидела рядом, молчала, не трогала его, не пыталась утешить. Она просто была здесь, и этого было достаточно. В салоне машины стало тихо, так тихо, что слышно было, как за окном шуршат шины проезжающих машин и как где-то далеко лает собака, и этот лай казался таким же безнадёжным, как и всё, что происходило в их жизни. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он, не открывая глаз. — Что? — тихо спросила Ольга. — У меня нет выбора. Абсолютно. Я как тот чувак из фильма, который идёт по лезвию, и если он упадёт, то никто не поднимет. Потому что все вокруг тоже падают. Ольга повернулась к нему всем телом, и он почувствовал её дыхание на своей щеке — тёплое, с запахом мятной жвачки и сигарет. — Это из какого фильма? — спросила она. — Я не помню. Просто пришло в голову. Она взяла его за руку. Пальцы у неё были ледяные, но она сжимала его ладонь так крепко, что костяшки побелели. — Епифанов, если ты упадёшь, я подниму. Ты меня слышишь? Я не дам тебе сломаться. — Ты не сможешь, Будилова, ты не волшебница. — А я и не буду волшебницей. я буду просто рядом. Они сидели в машине, пока не стемнело окончательно. Ольга закурила очередную сигарету, и Илья взял её пальцами, отобрал, затянулся сам. Она не возражала, только смотрела на его профиль в темноте и улыбалась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у Ильи перехватывало дыхание, хотя он не мог объяснить, что именно. — Ты красивая, когда не злишься, — сказал он неожиданно для себя и тут же пожалел, потому что это прозвучало слишком откровенно, слишком лично, слишком не вовремя. — А когда злюсь? — спросила Ольга, и в её голосе зазвучали смешливые нотки. — Тоже красивая. Ольга засмеялась. Негромко, почти беззвучно, но этот смех разорвал тишину, как нож разрезает бумагу, и Илья почувствовал, как напряжение последних дней начинает потихоньку отпускать его плечи. — Епифанов, — сказала она, — ты первый мужчина, который говорит мне комплименты и при этом не пытается залезть под юбку. — А я пытаюсь, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время появилась та самая лёгкая, почти мальчишеская насмешка, которая была у него до того, как мать заболела, до того, как он влез в это дерьмо, до того, как его жизнь превратилась в бесконечный, кровавый кошмар. — Просто у меня руки заняты. Рюкзак с товаром отвлекает. Она толкнула его в плечо, и он почти улыбнулся. Домой Илья вернулся поздно. Мать спала, на столе стояла тарелка с остывшими пельменями и записка, написанная её дрожащей, неровной рукой: «Сынок, поешь. Ты бледный. Выпей таблетки, они в коридоре на полке». Он съел пельмени, запил их холодным чаем, вымыл тарелку и лёг на диван, даже не раздеваясь. Телефон мигнул. Ольга прислала фотографию: она сидит на подоконнике в своей комнате, за окном ночной город, огни которого отражаются в её рыжих волосах, и она смотрит в камеру с лёгкой, загадочной улыбкой. «Не могу уснуть, — написала она. — Думаю о том, как мы будем жить после всего этого». «А ты уверена, что будет "после"?» — ответил Илья, хотя сам не хотел знать ответ на этот вопрос. «Нет. Но я в это верю. Ты должен верить тоже». «Я верю только в то, что завтра надо вставать и идти дальше. Всё остальное — лишнее». «Ты циник, Епифанов». «А ты романтик, Будилова. Несовместимы». «Самые несовместимые вещи иногда создают самые красивые комбинации. Как соль и карамель». Илья усмехнулся, убрал телефон и закрыл глаза. Соль и карамель. Соль, которую он разбавляет и продаёт, и карамель, которой от неё и не пахнет. И эта рыжая, бешеная девчонка, которая лезет в его голову, когда надо думать о другом. Он заснул под утро, и ему приснился странный сон: он стоит на пустыре, а вокруг него — никого, только ветер гоняет по земле старые листья и мусор, и он пытается кого-то позвать, но голоса нет, а потом из темноты выходит Ольга, берёт его за руку и говорит: «Пойдём, Епифанов. Нас ждут». И он идёт за ней, не зная куда, но чувствуя, что это правильно. Утром его разбудил звонок Лёхи. Илья взял трубку, и Лёха сказал: — Епифанов, я влип. По-крупному. — Что случилось? — спросил Илья, садясь на диване и чувствуя, как сердце ухнуло вниз. — Я вчера напился. Сильно. И разбил машину. — Как разбил? — Влетел в столб. На скорости. Товар был в багажнике, Епифанов. Все триста граммов. Всё, что у нас осталось. Илья закрыл глаза и прислонился головой к стене. Стена была холодной, шершавой, и он чувствовал, как штукатурка царапает затылок, но это было единственное, что удерживало его в реальности, потому что иначе он бы просто сошёл с ума. — Ты живой? — спросил он. — Живой, но машина всмятку. Менты приезжали, но меня не забрали, потому что я сказал, что уснул за рулём, они поверили. — Ты идиот, Шутов. — Я знаю. Что теперь делать? — Не знаю. Я позвоню. Илья сбросил звонок и набрал Ольгу. Она ответила после первого гудка, как будто ждала. — Ты слышала? — спросил он. — Да. Лёха звонил мне перед тобой. Вахит уже знает. — Откуда? — Не знаю. Может, у него есть свои люди в ментовке, может, кто-то из соседей доложил. Но он звонил мне, сказал, что если мы не вернём деньги за три дня, он приедет сам. — Какие деньги? У нас нет денег. У нас вообще ничего нет. — А у нас есть ты, Епифанов, — сказала Ольга, и в её голосе зазвучала та самая стальная нотка, которая появлялась только в самые критические моменты. — Ты — химик. Ты можешь сделать новый товар. Из того, что осталось у дяди Вити. А я найду покупателя. — Ты? Где? — Есть один человек. Он не из нашего района, он из центра. Ему нужен качественный товар, и ему плевать, кому платить. Я с ним встречусь сегодня. — Ты с ума сошла, Будилова. — А ты только сейчас это понял? Она сбросила звонок, и Илья остался сидеть на диване, глядя в стену, на которой висел старый календарь с изображением церкви с золотыми куполами, и думал о том, что, наверное, это и есть то, что называется «точкой невозврата» — когда ты уже не можешь остановиться, потому что если остановишься, то умрёшь, и если продолжишь, то, скорее всего, тоже умрёшь, но хотя бы попытаешься что-то изменить. Он встал, умылся, оделся и пошёл к дяде Вите. На улице было серо и холодно, и мелкий противный дождь смешивался со снегом, и этот снег таял на асфальте, не долетая до земли, и Илья шёл по лужам, не замечая, как вода заливается в кроссовки, и думал о том, что сегодняшняя встреча может стать последней в его жизни, если он не придумает, как выкрутиться.