Соль на рану

Мать, на удивление, спала спокойно: без кашля, без хрипов, почти как здоровая. Илья подумал, что, наверное, это какой-то знак, но не стал зацикливаться. Знаки — это для тех, кто верит в чудеса. А он верил только в пули, деньги и то, что если завтра он не сделает то, что должен, то его мать умрёт в этой квартире одна, и никто даже не узнает об этом до тех пор, пока соседи не начнут жаловаться на запах. Телефон завибрировал. Ольга. «У меня новости. Плохие». «Говори», — написал он. «Лёха пропал. Из больницы. Сегодня днём. Медсёстры говорят, что его забрали двое мужчин. Сказали, что они родственники. Но отец Лёхи сейчас в вытрезвителе, а мать в шоке. Епифанов, его похитили». Илья сел на диване. Пистолет выпал из руки, стукнулся об пол, и этот звук был таким громким в тишине, что Илья вздрогнул. «Кто?» — спросил он, хотя уже знал ответ. «Вахит. Кто же ещё. Он хочет, чтобы ты пришёл к нему сегодня. Без оружия. Один. Иначе Лёху убьют». Илья закрыл глаза. Его голова шла кругом. Всё летело в тартарары: план Гранта, их сделка, их надежда вырваться из этого дерьма. Вахит переиграл их. Он узнал про заговор и ударил первым. — А Грант? — спросил он вслух, хотя Ольга его не слышала. — Что Грант? Он набрал номер Гранта. Трубку не взяли. Набрал ещё раз — то же самое. На третий раз ответил его человек — тот самый здоровенный детина в чёрной футболке. — Епифанов, — сказал он. — Ты вовремя. У нас тоже проблемы. — Какие? — Вахит узнал про план. У него везде свои люди. Грант сейчас на встрече с ним. Они решают, что делать с тобой. — Решают что? — Пока не знаю. Жди. Мы тебе перезвоним. Илья сбросил звонок и выругался так громко, что мать проснулась и позвала его из спальни. — Илюша, что случилось? — спросила она слабым, испуганным голосом. — Всё нормально, мам, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто новости по телевизору. Иди спать. Она ничего не сказала, только вздохнула и, наверное, снова закрыла глаза. Илья встал, прошёл на кухню, налил себе стакан водки — той самой, которую Лёха притащил ещё неделю назад, — и выпил залпом. Водка обожгла горло, и на секунду ему стало легче. Но только на секунду. Он набрал Ольгу. — Будилова, слушай меня внимательно, — сказал он. — Ты никуда не идёшь. Сиди дома. Я сам разберусь. — Епифанов, ты охренел? — ответила она, и в её голосе была злость, смешанная со страхом. — Это я во всё это влезла. Это я нашла Гранта. Это я во всём виновата. — Никто ни в чём не виноват, кроме нас самих, — сказал Илья. — И я не позволю тебе умереть из-за меня. — А я не позволю тебе умерить из-за меня, — ответила она и сбросила звонок. Илья выругался, надел куртку, сунул пистолет в карман и вышел на улицу. На улице было темно, холодно, и мелкий противный дождь смешивался со снегом, и этот снег таял на асфальте, не долетая до земли, и Илья шёл по лужам, не замечая, как вода заливается в кроссовки, и думал о том, что, наверное, это его последняя ночь, и что если он выживет, то больше никогда не будет жалеть о том, что сделал, даже если это будет стоить ему свободы или разума. Он зашёл в подъезд дома, где жил Грант. Дверь открыл тот самый детина. — Чего припёрся? — спросил он. — Я сказал, жди. — Ждать некогда, — ответил Илья. — Вахит похитил Лёху. Если я не приду сегодня, он его убьёт. — А если придёшь, он убьёт тебя. Какая разница? — Для меня — большая. Илья хотел пройти внутрь, но детина заступил ему дорогу. — Грант занят. — Тогда передай ему вот что: если он меня кинет, я расскажу Вахиту всё. Про наш план. Про то, что он хотел его убить. Про то, что он дал мне пистолет. Вахит его не простит. Детина посмотрел на него, усмехнулся. — Ты смелый, пацан, или дурак. Не знаю. Но слова твои я передам. Он закрыл дверь, и Илья остался стоять на лестничной клетке, один, с пистолетом в кармане и с мыслью о том, что если Грант не поможет, то ему придётся идти к Вахиту одному. И умирать одному. Внизу, на первом этаже, хлопнула дверь подъезда. Илья выглянул в окно и увидел Ольгу. Она стояла под фонарём, курила и смотрела наверх. — Будилова, ты охренела? — крикнул он, открывая окно. — Я же сказал — сиди дома! — А я тебя не послушалась, — ответила она. — Привыкай, Епифанов. Умные люди слушаются только себя. Она поднялась к нему, взяла за руку. — Идём, — сказала она. — Куда? — К Вахиту. Сдадимся вместе. — Это самоубийство. — А ты предлагаешь ждать, пока они придут к нам? Они смотрели друг на друга, и Илья вдруг понял, что эта девушка — единственное, что осталось у него настоящего. Не мать, которая умирает. Не Лёха, который предал их (не специально, но предал). Не Грант, который продаст при первой возможности. А она. Рыжая, бешеная, с красной помадой на губах и сигаретой в зубах. — Пошли, — сказал он. Они дошли до подвала на улице Героев Панфиловцев за пятнадцать минут. У входа стояли двое — шрамированный и длинноволосый. Увидев Илью и Ольгу, они переглянулись, но ничего не сказали, только открыли дверь и пропустили их внутрь. В подвале было темно, сыро и пахло плесенью и кровью. Не человеческой — скорее, животной, но от этого запаха становилось не легче. Илья прошёл вперёд, Ольга за ним. В углу, привязанный к стулу, сидел Лёха. Его лицо было разбито, глаза заплыли, изо рта текла кровь. Он был жив — Илья услышал его хриплое дыхание, — но выглядел так, будто его уже похоронили, а он просто забыл об этом. Вахит сидел на диване, такой же спокойный, как всегда, и рядом с ним стоял человек, которого Илья никак не ожидал увидеть здесь: отец Лёхи. Пьяный, опухший, с трясущимися руками, но с живыми, цепкими глазами. — А, Епифанов, — сказал Вахит. — Пришёл. А я думал, ты струсишь. — Я не струсил, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отпусти Лёху. Он тебе ничего не сделал. — А ты сделал? — Вахит поднялся с дивана, подошёл к Илье вплотную. — Ты собирался меня убить, Епифанов. Вместе с Грантом. Я всё знаю. — Знаешь, — сказал Илья. — И что теперь? — А теперь я дам тебе выбор. Ты убьёшь Гранта. А потом вернёшься ко мне и будешь работать на меня, как работал. И тогда я отпущу твоего дружка и не трону твою мать. А если откажешься, то вы все трое умрёте здесь. Прямо сейчас. Илья посмотрел на Ольгу. Ольга смотрела на него. Лёха издал какой-то нечленораздельный звук, похожий на всхлип. Отец Лёхи стоял молча, опустив голову, и даже не смотрел на сына. — У меня есть встречное предложение, — сказал Илья. — Какое? Илья достал пистолет. Не из кармана, как собирался, а из-за пояса, где он спрятал его ещё на лестнице. Выхватил, навёл на Вахита. — Ты отпускаешь всех нас. И мы уходим. Тихо. Без скандалов. И ты забываешь, что мы когда-либо существовали. Вахит замер. Его люди — шрамированный и длинноволосый — тоже замерли, но не сделали ни шага. — Ты не выстрелишь, Епифанов, — сказал Вахит. — Ты никогда не убивал. — Первый раз всегда сложно, — ответил Илья, и его голос не дрожал. — Но я научусь. На секунду, на одну короткую секунду, Вахит моргнул. Этого было достаточно. Илья выстрелил. В потолок. Грохот был такой, что заложило уши. Вахит отшатнулся, его люди пригнулись, а Лёха заорал от страха. Илья схватил Ольгу за руку, подскочил к Лёхе, перерезал верёвки ножом, который они взяли с собой на всякий случай, и закричал: — Бежим! Они рванули к выходу. Шрамированный попытался их перехватить, но Илья ударил его пистолетом по голове, и тот рухнул на пол, как подкошенный. Длинноволосый замешкался, и этого хватило, чтобы они выскочили на лестницу, а потом на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Илья не помнил, как они добежали до машины Гранта, которая стояла за углом, как открыли дверь, как завалились внутрь. Он помнил только, что Ольга плакала, а Лёха молчал, и что он сам держал пистолет в руке и не мог разжать пальцы. — Уводи их, — сказал он водителю. — В безопасное место. — А ты? — Я останусь. Долг за Вахитом ещё не закрыт. Ольга рванулась к нему, но он мягко оттолкнул её. — Будилова, — сказал он. — Если я не вернусь, не жди. Но если вернусь — мы уедем. На край света. Как ты хотела. Она посмотрела на него мокрыми, красными глазами и кивнула. Машина уехала. Илья остался один на тёмной улице, с пистолетом в руке и с мыслью о том, что он только что перешёл черту, за которой нет возврата. И что теперь ему некуда бежать, кроме как вперёд — в темноту, в неизвестность, в ту самую пустоту, которая ждала его за очередным поворотом. Он достал телефон и набрал номер Гранта. — Епифанов, — ответил тот после первого гудка. — Ты жив? — Жив, — сказал Илья. — Теперь твоя очередь. Я сделал, что мог. Дальше сам. — Не кипишуй, пацан, — сказал Грант. — Всё будет. А пока — сиди тихо. Не высовывайся. Я решу вопрос. — Решай, — ответил Илья и сбросил звонок. Он спрятал пистолет за пояс, закурил и пошёл в сторону дома, к матери, к Ольге, к той жизни, которую он ещё надеялся сохранить, даже если для этого придётся переступить через всё, что он знал о чести, добре и любви.