Сеанс Томления

Привет всем читателям! Я не ожилала такого взрыва и просмотров, мне очень приятно Если вы захотите пообщаться на счет идей этого фанфика в группе и предложить свои идеи - пишите - создадим группу в телеграм канале! От его мягкого, спокойного взгляда я начала слегка нервничать. Мне становилось всё более не по себе — он смотрел слишком внимательно, слишком терпеливо, с какой-то пугающей психологической выдержкой. Эта его спокойная сосредоточенность заставляла меня чувствовать себя полностью прозрачной, словно я была сделана из тонкого стекла и стояла перед ним без всякой защиты. Господи, где Анна, думаю я..лучше бы я сегодня просто не приходила, вообще не вставала с кровати, сказала бы, что заболела, или что у меня сломалась машина, или что меня похитили инопланетяне — любой вариант был бы лучше, чем сидеть здесь, под этим голубым взглядом, и пытаться объяснить то, что я сама не до конца понимаю. Провалиться бы, думаю я, и мои пальцы сжимают папку так сильно, что картон начинает противно хрустеть — прямо сквозь эту тишину, которая заполнила кабинет, и я надеюсь, что он не услышал этот звук, но он услышал, конечно услышал, он вообще всё замечает, эту его бровь, которая поднялась минуту назад и до сих пор не опустилась, эти его глаза, которые не отрываются от моего лица даже когда я замолкаю на полуслове. Я делаю глубокий вдох, чувствую, как воздух наполняет лёгкие, как грудная клетка расширяется под тканью блузки, и понимаю, что если сейчас не скажу хоть что-то, то мы будем сидеть так вечно — он с этим своим терпением, я с этой своей паникой. — И мы с Анной прорабатывали, — начинаю я, и голос мой звучит слишком быстро, слишком бодро, слишком неестественно, словно я читаю заученный текст перед зеркалом, — момент того, что я не должна зацикливаться на этой проблеме. Тогда я смогу писать спокойно. Я проговорила это слишком быстро и слишком спокойно, делая вид, что к чему-то мы и пришли, будто я только что подвела итог долгому и плодотворному диалогу, будто между нами состоялось важное обсуждение, а не эта бесконечная игра в кошки-мышки, где я убегаю, а он даже не движется с места. Я поднимаю глаза, чтобы посмотреть на его реакцию, и чувствую, как мои щёки снова начинают гореть, потому что он всё ещё смотрит на меня в упор, и его лицо не выражает ровным счётом ничего — ни одобрения, ни сомнения, ни улыбки, которую он пытался сдержать минуту назад, просто внимательное, спокойное, выжидающее выражение, от которого мне хочется встать и выбежать из кабинета, не оглядываясь. Но я не выбегаю. Я сижу, сжимаю папку, чувствую, как мои пальцы немеют от напряжения, и жду, что он скажет, хотя на самом деле боюсь любого его слова, потому что если он спросит «о какой именно проблеме идёт речь», я не знаю, что отвечу, я просто не знаю, потому что сама уже запуталась в том, что говорю, в том, что чувствую, в том, что делаю в этом кабинете с этим мужчиной, который смотрит на меня так, будто читает все мои мысли — даже те, которые я старательно прячу в самый дальний ящик своего сознания. Я облизываю пересохшие губы — этот жест уже становится моей новой нервной привычкой, кажется, — и понимаю, что между нами снова повисла пауза, такая длинная, такая плотная, что её можно было бы потрогать рукой, и я понятия не имею, кто должен её нарушить — я уже всё сказала, что хотела (и даже больше), а он пока не подал никаких признаков, что собирается отвечать. Мои глаза на секунду скользят к его рукам — они лежат на подлокотниках кресла спокойно, расслабленно, и это спокойствие контрастирует с моим внутренним хаосом так сильно, что мне становится почти физически больно от этой разницы между нами: он сидит как человек, который знает, что делать, а я сижу как человек, который потерял карту в незнакомом городе и теперь просто делает вид, что так и задумано. Я сижу и чувствую, как тишина в кабинете становится почти невыносимой — она висит между нами плотным, тяжёлым одеялом, и я уже жалею, что сказала эту фразу про Анну, потому что теперь выгляжу как идиотка, которая пришла на приём и сама себе подвела итог, будто я здесь психолог, а не он. Он молчит ещё пару секунд — я считаю их по ударам пульса в висках, один, два, три, — а потом я замечаю, как его правая рука медленно отрывается от подлокотника, и он делает жест, такой плавный, почти ленивый, будто приглашает меня продолжить, хотя я уже сказала всё, что собиралась, и даже больше. — Хорошо, — произносит он наконец, и его голос — этот низкий, с хрипотцой голос — обволакивает меня как тёплая вода, и я чувствую, как внутри у меня всё расслабляется и напрягается одновременно, потому что он сказал всего одно слово, а я уже готова растаять в этом кресле, и это просто катастрофа. — Хорошо, Ханна. Тогда давайте попробуем по-другому. Я поднимаю глаза на него и вижу, что он слегка наклоняется вперёд — совсем чуть-чуть, на несколько сантиметров, — но этого достаточно, чтобы я снова почувствовала его запах, этот древесный, терпкий аромат с примесью табака, и мои пальцы снова начинают теребить край папки, потому что я не знаю, куда деть руки, не знаю, куда деть глаза, не знаю, куда деть себя целиком. — Что значит по-другому? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком резко, слишком защитно, слишком напугано для того, кто просто задаёт уточняющий вопрос. Он не отвечает сразу — вместо этого он откидывается обратно в кресло, и я вижу, как его грудная клетка поднимается на медленном вдохе, как он задерживает дыхание на секунду, а потом выдыхает через нос, и этот выдох кажется мне почти интимным, почти непозволительным для чужого человека, хотя он просто дышит, это просто физиология, но почему тогда у меня мурашки бегут по спине от одного этого звука? — Вы сказали, что вы не знаете, как это делается, — его голос мягкий, осторожный, как прикосновение к чему-то хрупкому, и я понимаю, что он цитирует мои же слова, которые я выпалила в отчаянии несколько минут назад. — Но вы не уточнили, что именно у вас не получается. Какая часть процесса вызывает у вас сложности? Я открываю рот, чтобы ответить, и закрываю его обратно, потому что он смотрит на меня в упор — не давит, нет, скорее ждёт, как ждут, когда человек сам соберётся с мыслями, — и я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу: по лбу, по щекам, на секунду задерживается на губах, и эта задержка — такая короткая, что я могла бы её не заметить, если бы не ждала её, не боялась её, не хотела её одновременно сильнее всего на свете. Я сглатываю, чувствую, как горло снова пересыхает, и понимаю, что не могу сказать ему правду — не могу сказать, что пишу эротический роман для экзамена, не могу сказать, что куратор требует от меня страсти, а я не знаю, как её описать, потому что сама никогда не занималась сексом и боюсь, что это видно в каждом моём предложении, и этот мужчина напротив меня сейчас — с его голосом, с его взглядом, с его пальцами, которые однажды уже коснулись моего локтя, — только делает всё хуже, потому что теперь я точно знаю, как должна выглядеть страсть, и она сидит напротив меня в кресле психолога и смотрит на меня голубыми глазами. — Я не могу это объяснить, — говорю я тихо, почти шёпотом, и мои щёки горят так сильно, что мне кажется, я могу поджарить яичницу на собственном лице. — Это… сложно. И стыдно. Последнее слово вырывается раньше, чем я успеваю его остановить, и я тут же прикусываю губу, потому что зачем я это сказала, зачем, зачем, теперь он подумает, что я какая-то неадекватная, что мне есть чего стыдиться, хотя проблема всего лишь в чёртовом романе и в отсутствии опыта, который можно было бы туда вложить. Он молчит, и я вижу, как его бровь снова медленно поднимается — уже не удивлённо, а скорее задумчиво, будто он что-то примеряет к себе, что-то обдумывает, и я чувствую, как его взгляд становится мягче, теплее, и это пугает меня даже больше, чем его пристальное наблюдение минуту назад. — Стыдно, — повторяет он за мной, не переспрашивая, а скорее пробуя слово на вкус, и его голос такой же мягкий, как взгляд, такой же обволакивающий. — Почему? Он задаёт этот вопрос не как психолог, который копается в моих травмах, а как человек, которому действительно интересно, и это почему-то хуже всего, потому что я могла бы отмахнуться от профессионального любопытства, но от человеческого — нет, от человеческого я хочу спрятаться за шкаф и не выходить до следующей недели. Я чувствую, как мои пальцы дрожат — мелко, противно, — и я сжимаю их в кулак, чтобы он не заметил, но он, наверное, всё равно замечает, потому что он замечает всё, этот мужчина, который подменяет Анну и который смотрит на меня так, будто я не пациентка, а загадка, которую он хочет разгадать лично, без чьей-либо помощи. — Неважно, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, но получается скорее жалко, чем твёрдо. — Давайте просто забудем. Я, наверное, пойду. И я начинаю подниматься с кресла, хотя ноги меня не слушаются, хотя колени дрожат, хотя внутри всё кричит «сиди, дура, он ещё не сказал самого главного», но я не знаю, что это «самое главное», и боюсь узнать, боюсь, что он скажет что-то, после чего я не смогу смотреть на себя в зеркало, или наоборот — смогу, но уже не оторвусь. Он не останавливает меня. Он просто смотрит, как я встаю, как папка выскальзывает из моих рук и падает на пол, как я наклоняюсь, чтобы её поднять, и в этом наклоне, в этом движении есть что-то до смешного нелепое, потому что я чувствую, как край юбки задирается, и я знаю, что он видит это — не специально, просто потому что он сидит напротив и не может не видеть, — и от этого осознания мои пальцы окончательно немеют, и я роняю папку второй раз. — Ханна, — его голос звучит тихо, но я слышу его сквозь шум в ушах, и почему-то останавливаюсь, хотя уже почти дошла до двери. — Садитесь обратно. Пожалуйста. Я замираю, чувствуя, как его голос обвивается вокруг моих лодыжек, как тёплая цепь, и я не могу сделать следующий шаг, не могу открыть дверь, не могу уйти, потому что он сказал «пожалуйста», и в этом слове было столько искренности, столько терпения, что моё собственное сопротивление кажется мне теперь глупым и детским. Я медленно разворачиваюсь, и он снова смотрит на меня в упор, и я вижу, как его рука поднимается и указывает на кресло — не приказывает, нет, скорее приглашает, как приглашают на танец, от которого нельзя отказаться, даже если очень хочется. — Три минуты, — произнёс он, и уголок его губ слегка дёрнулся. Я так и не поняла — то ли это была сдержанная улыбка, то ли он пытался скрыть лёгкий вздох. — Дайте мне всего три минуты. Если после этого вы всё равно захотите уйти — я не стану вас удерживать. Я опустилась обратно в кресло. В тот момент я просто не смогла заставить себя уйти.