Сеанс Томления

После разговора с Анной я чувствовала себя так, будто из меня выпустили лишний воздух — не спустили, нет, а именно аккуратно выпустили, чтобы я перестала быть перекаченным шаром, который вот-вот лопнет. Мне хотелось не сидеть дома, не смотреть в стену и не перечитывать в сотый раз чужие тексты, а пойти куда-нибудь, где есть жизнь, где люди пьют кофе, где можно раствориться в шуме и при этом остаться наедине с собой. Я взяла ноутбук, накинула пальто и пошла в ближайшее кафе — то самое, где всегда играет тихая музыка, где пахнет корицей и свежей выпечкой и где никто не смотрит на тебя с укором за то, что ты занимаешь столик уже два часа, а заказала только капучино. Я села у окна, открыла ноутбук, и почему-то в этот раз пальцы не дрожали, в голове не было той липкой паники, которая обычно накрывала меня при одном только взгляде на пустой лист. Я закрыла глаза на секунду и позволила себе вспомнить — не текст, не требования куратора, не чужие рецензии, а тот самый момент, когда его рука сжала мой локоть, когда его большой палец чертил круг на моей коже, когда я почувствовала, как по телу пробегает ток, и всё внутри переворачивается от одного его взгляда. Я начала писать — не думая о правильности, не перечитывая каждое предложение по десять раз, не пытаясь угодить кому-то, кроме себя. Я просто описывала то, что чувствовала: как воздух в кабинете стал каким-то другим, как моё дыхание сбилось, как я забыла, зачем пришла, потому что всё моё внимание было приковано к нему. И текст лился сам, без сопротивления, без этой дурацкой сухости, которая преследовала меня всё это время. Я писала долго, не замечая, как остыл кофе, как вокруг меня сменилось несколько компаний посетителей, как за окном стемнело. И когда я наконец откинулась на спинку стула и перечитала то, что получилось, внутри меня разлилось что-то тёплое, почти радостное — потому что это было живо, это было по-настоящему, в этом был тот самый жар, которого так долго от меня требовали. На следующее утро я отправила рецензию куратору с чувством, похожее на то, с которым бросают монетку в фонтан — загадываешь желание, но не уверен, что оно сбудется. Ответ пришёл не сразу, я успела десять раз выпить чай, двадцать раз проверить почту и один раз поругать себя за то, что так нервничаю. «Уже лучше, — написал он, и моё сердце подпрыгнуло, а потом упало обратно, потому что после „лучше“ всегда следует „но“. — Теперь проблема в другом: не хватает мелких деталей. Всё слишком сжато, как будто вы просто пересказываете сцену, вместо того чтобы погружать в неё читателя. Развернитесь, добавьте воздуха, пауз, запахов, ощущений. Это не рецензия на статью в новостной ленте». Я прочитала этот комментарий три раза и почувствовала, как внутри закипает знакомое раздражение — на себя, на него, на всю эту ситуацию, когда тебе всегда чего-то не хватает, когда никогда не бывает достаточно хорошо. И мне уже хотелось написать в ответ что-то язвительное про то, что рецензия — это по определению пересказ с анализом, а не полноценный роман в трёх томах, но я сдержалась, потому что понимала: он в чём-то прав. Текст действительно был слишком плотным, слишком быстрым, в нём не хватало именно того, что я сама научилась ценить за последние дни — этих маленьких пауз, этих деталей, этих взглядов и касаний, которые делают историю живой. «Поняла, работаю», — написала я коротко и отложила телефон, чувствуя, что сегодня трогать рецензию не буду. Нужно время, чтобы оно отлежалось, чтобы мысли устоялись, а голова перестала гудеть от кураторских замечаний. Четверг наступил быстрее, чем я ожидала. Я подошла к кабинету Анны за пять минут до назначенного времени, как всегда, но сердце почему-то колотилось чаще обычного — не от встречи с ней, я знала это чувство уже слишком хорошо, а от того, что Анна сказала тогда в сообщении: «если вдруг меня не будет — просто поговорите с Гаретом». Я всю дорогу успокаивала себя мыслью, что Анна будет, что она обещала, что она на связи, что не могла же она просто взять и исчезнуть, оставив меня наедине с ним. Я толкнула дверь в коридор, ведущий к кабинетам, и замерла, потому что он стоял там — прислонившись к стене, с телефоном в руке, в тёмном свитере, который делал его иссиня-чёрные волосы ещё темнее, а глаза ещё ярче. Он поднял взгляд от экрана, и я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, как дыхание сбилось, как щёки начали наливаться этим проклятым жаром, от которого я не могла избавиться. Он ничего не говорил, просто смотрел на меня — этот его голубой взгляд, от которого хочется то ли убежать, то ли остаться навсегда, — и я понимала, что если сейчас не скажу хоть что-то, то мы будем стоять так вечность, и это будет одновременно самой прекрасной и самой мучительной вечностью в моей жизни. Я опустила глаза, сделала шаг вперёд, потом ещё один, чувствуя, как колени дрожат, и пробормотала, глядя куда-то в сторону его плеча, потому что в глаза я смотреть не могла: — Анна предупреждала… но я думала, она будет. Мой голос прозвучал тихо, сбивчиво, почти жалко, и я ненавидела себя за это, но ничего не могла с собой поделать — он стоял слишком близко, он смотрел, он ждал, и каждую секунду этого ожидания я чувствовала каждой клеткой своего тела. От лица Гаррета Я увидел, как она вошла в коридор, и сразу понял, что она не ожидала меня увидеть — её плечи напряглись, шаг стал короче, а на щеках проступил тот самый румянец, который я запомнил ещё с нашей первой встречи, когда она влетела в кабинет с криком и чуть не упала, и этот румянец почему-то снова заставил меня забыть, что я здесь в качестве подмены, а не просто так, не для того, чтобы смотреть на то, как она смущается и пытается справиться со своим сбитым дыханием. Она пробормотала что-то про Анну, про то, что думала, что Анна будет, и её голос звучал так тихо и так растерянно, что мне захотелось сказать ей что-то тёплое, успокаивающее, но я сдержался, потому что знал: если я сейчас проявлю слишком много тепла, она вообще сбежит, не дойдя до кабинета, и тогда Анна мне этого не простит. Она стояла передо мной, всё ещё не глядя в глаза, и я видел, как её пальцы сжимают край папки — ту самую папку, которую она теребила во время нашей прошлой встречи, и этот жест показался мне таким знакомым, таким трогательным, что я едва удержал улыбку. — Анны сегодня не будет, — сказал я мягко, стараясь не спугнуть её этим голосом, который сам собой становился тише и теплее, когда я смотрел на неё. — Она просила меня подменить. Вы не против? Она молчала несколько секунд, и я видел, как внутри неё идёт борьба — остаться или уйти, довериться или закрыться, — и наконец она чуть заметно кивнула, всё ещё глядя куда-то в сторону, и я почувствовал облегчение, которого не ожидал, потому что почему-то мне было очень важно, чтобы она осталась. Я открыл дверь кабинета и пропустил её вперёд, делая шаг в сторону, чтобы не оказаться слишком близко — я помнил, как она отпрянула в прошлый раз, когда наши руки почти коснулись, и не хотел повторять эту ошибку, хотя внутри меня всё кричало, что я хочу быть ближе, что мне интересно, как она отреагирует, если я снова возьму её за локоть, но я подавил это желание, потому что я здесь не для этого, я здесь, чтобы заменить Анну, а не чтобы смущать её пациентку ещё больше. Она вошла в кабинет и остановилась посредине, будто забыла, куда идти, и я смотрел на её спину, на то, как напряжены её плечи, как она переминается с ноги на ногу, и чувствовал, что должен что-то сделать, чтобы разрядить эту тишину, которая стала слишком тяжёлой. — Ханна, — позвал я, и она обернулась, и на секунду наши глаза встретились — всего на секунду, но я успел заметить, как расширились её зрачки, как её дыхание сбилось, — я сейчас сделаю себе кофе. Вам принести что-нибудь? Кофе или чай? Я спросил это максимально обыденным тоном, будто мы давно знакомы, будто это не наша вторая встреча, будто я не замечаю, как она краснеет при каждом моём слове, и, кажется, это сработало — её плечи чуть опустились, она сделала вдох и ответила, всё ещё глядя куда-то в район моей груди, но хотя бы не в пол: — Чай, пожалуйста. Её голос прозвучал тихо, но в нём уже не было той паники, что в коридоре, и я кивнул, не добавляя ничего лишнего, просто принимая её выбор, и пошёл к маленькой кофейной станции в углу кабинета, чувствуя её взгляд на своей спине, и понимая, что эта встреча будет не легче предыдущей, но почему-то я был рад, что она осталась.