Сеанс Томления

От лица героини Я сидела, сжимая чашку с чаем обеими руками, и чувствовала тепло, которое проникало сквозь керамику в мои ладони, и это тепло помогало мне не дрожать, хотя внутри всё ещё колотилась какая-то нервная дрожь, потому что он сидел напротив, такой близкий и одновременно такой недосягаемый, и я не знала, что сказать, с чего начать, как заполнить эту тишину, которая снова начала сгущаться между нами, становясь почти осязаемой. В голове проносились десятки вариантов — можно рассказать про куратора, про рецензию, про то, что я вчера наконец написала что-то живое, а потом куратор сказал, что не хватает деталей, и я снова в ступоре, но это было слишком близко к той самой теме, которую я не хотела с ним обсуждать, потому что если я начну говорить про текст, я неизбежно начну говорить про то, откуда я взяла вдохновение, а вдохновение это сидело напротив меня и смотрело голубыми глазами, и это было слишком личное, слишком опасное. Можно спросить что-то нейтральное — про погоду, про кабинет, про то, как прошёл его день, — но это казалось таким пустым, таким ненастоящим, будто мы играем в какую-то вежливую игру, где оба знаем правила, но оба их нарушаем каждую секунду одним только своим присутствием. И вдруг, сама не понимая как, я открыла рот, и вопрос вырвался раньше, чем я успела его обдумать — не тот, который я планировала, не нейтральный и не безопасный, а какой-то странный, личный, почти неуместный, но остановиться я уже не могла. — Вы давно здесь работаете? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела, почти шёпотом, и я почувствовала, как щёки снова начинают розоветь, потому что вопрос был глупым, потому что я спросила о том, что меня не касается, и зачем я вообще это спросила, он подумает, что я лезу не в своё дело, что мне всё равно, что мне… — Просто я раньше вас здесь не видела, — добавила я быстро, пытаясь оправдать свой неуклюжий вопрос, и сделала большой глоток чая, чтобы занять рот и не сказать ещё чего-нибудь такого же неловкого. Он усмехнулся — не насмешливо, нет, а как-то тепло, понимающе, будто моя неловкость его не раздражала, а наоборот, казалась ему забавной и даже милой, и эта его усмешка почему-то помогла мне расслабиться, потому что если он смеётся, значит, я не сказала ничего ужасного, значит, можно дышать, можно продолжать, можно не убегать в окно. — Просто мы с вами раньше не пересекались. — ответил он, и его голос с этой знакомой хрипотцой снова заставил мурашки пробежать по моей спине.. Я кивнула, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает — не полностью, нет, но хотя бы настолько, чтобы я перестала чувствовать себя зверем в клетке, готовым к бегству при любом резком движении. Мы поговорили ещё пару минут о всякой ерунде — о том, удобно ли расположены кабинеты, о том, что в соседнем здании есть хорошая кофейня, о том, что погода в этом году какая-то странная, — и этот разговор, такой обыденный, такой человеческий, без надрыва и без давления, помог мне почувствовать, что я могу говорить с ним без паники, что он не кусается, что он просто человек, который сидит напротив и пьёт кофе, как и я пью чай. Но потом он отставил чашку, чуть наклонился вперёд, и я снова почувствовала, как внутри меня всё замирает, потому что этот жест означал, что светская часть разговора закончилась, и сейчас начнётся что-то другое, более серьёзное. — Ханна, — сказал он мягко, и его голос стал тем самым — внимательным, располагающим, — как прошла ваша неделя? Что было? Я задумалась, перебирая в голове события последних дней — разговор с Анной, который помог мне выдохнуть, вечер в кафе, когда я писала не для куратора, а для себя, этот утренний комментарий про недостаток деталей, который снова заставил меня усомниться в себе, и главное — этот момент, сейчас, когда я сижу напротив него, пью чай и чувствую, как сердце колотится где-то в горле, и всё это смешивается в один большой, горячий, противоречивый ком, который я не умею распутывать. — Неделя была сумбурная, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается волна смущения, потому что я сказала правду, но не всю, и теперь боялась, что он спросит больше. — Из-за колледжа. И из-за текстов. Учёба, знаете, вечно эти дедлайны… Я замолчала и почувствовала, как щёки снова заливаются жаром, потому что я ляпнула про тексты, а тексты эти были связаны с тем, о чём я меньше всего хотела говорить с ним — с эротикой, со страстью, с тем, как я не умею это описывать, и если он спросит что-то уточняющее, я не знаю, что отвечу, я просто провалюсь сквозь землю от стыда. Он заметил моё смущение, я это увидела — по тому, как его взгляд стал чуть мягче, как он откинулся на спинку кресла, давая мне пространство, как сделал паузу, давая мне время выдохнуть. — Колледж, — повторил он, и в его голосе появилась лёгкая, располагающая нотка, будто он решил не давить на больное место, а увести разговор в безопасную сторону. — А где вы учитесь, если не секрет? И на кого? Я выдохнула, чувствуя благодарность за то, что он не стал копать глубже, что сменил тему, и ответила, стараясь говорить спокойно: — На журналистику. Остался последний курс. От лица героини Я выдохнула, чувствуя благодарность за то, что он не стал копать глубже, что сменил тему, и ответила, стараясь говорить спокойно: — На журналистику. Остался последний курс. Он кивнул, и я заметила, как его лицо стало чуть более заинтересованным — не тем пристальным, изучающим взглядом, от которого у меня подкашивались колени, а каким-то обычным, человеческим, будто он действительно хотел узнать больше о том, что я говорю, и это помогло мне расслабиться ещё немного, сделать ещё один глоток уже почти остывшего чая и продолжить, не боясь, что каждое моё слово будет оценено и проанализировано. — Журналистика — это круто, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то тёплое, почти одобрительное, от чего внутри меня разлилось приятное, глупое, совершенно непрофессиональное тепло, потому что его одобрение почему-то значило для меня больше, чем одобрение куратора или преподавателей. — Ответственно, наверное. Но при этом интересно и разнопланово. Вы пишете на разные темы или есть какое-то любимое направление? Я почувствовала, как мои губы сами собой растягиваются в улыбку — не ту вежливую, дежурную, а настоящую, потому что он спросил именно то, о чём я любила говорить, когда не нужно было объяснять, почему у меня не получается эротика. — Я люблю интервью, — ответила я, и мой голос прозвучал живее, чем за весь разговор, я даже сама удивилась тому, как легко заговорила. — Когда берёшь интервью у человека, каждый раз это маленькое приключение. Потому что никто не знает, как он откроется, что расскажет, куда повернёт разговор. Это как игра, в которой нет правил, и это очень… живое, что ли. Он слушал внимательно, с лёгкой улыбкой на губах, и я поймала себя на мысли, что мне нравится, как он слушает — не перебивая, не оценивая, просто позволяя мне говорить, и это было так непривычно и так приятно, что я чуть не забыла, кто он и где мы находимся. Он откинулся на спинку кресла, сделал паузу, будто что-то обдумывая, и я увидела, как его взгляд стал чуть задумчивым, чуть более серьёзным, но не давящим — скорее сосредоточенным. — Я заметил из заметок Анны, — сказал он медленно, подбирая слова, — что вы ходите к ней уже довольно долго. И судя по всему, есть определённые прогрессы. Анна обычно фиксирует такие вещи. Это хорошо, когда есть движение вперёд, даже если не всегда его замечаешь. Я замерла, чувствуя, как внутри снова шевельнулось что-то неловкое — не от его слов, а от того, что он читал заметки Анны, что он знает что-то обо мне, чего я ему не рассказывала, и это знание, даже самое общее и профессиональное, делало нас чуть ближе, чем мне хотелось бы, хотя другая часть меня, та, о которой я старалась не думать, хотела только этого — быть ближе, быть понятой, быть увиденной. Он, кажется, заметил моё замешательство, потому что его взгляд стал мягче, и он быстро сменил тему — так естественно, будто и не было этой паузы, будто он просто вспомнил что-то своё и решил поделиться. — А я вот свой университет вспомнил, — сказал он, и я услышала в его голосе лёгкую ностальгию, почти мальчишескую, и это сделало его таким… обычным, таким доступным, что у меня внутри что-то перевернулось от нежности. — Тоже было непросто. Особенно с курсовыми. Тоже были тексты, дедлайны, преподаватели, которые вечно чего-то требовали. Думал, никогда не закончу. Я улыбнулась, представив его молодым, растерянным, сидящим над курсовой, и эта картинка была такой тёплой, такой человеческой, что я почти забыла, как сильно волновалась ещё несколько минут назад. — И как, ведь закончили? — спросила я, и в моём голосе прозвучала лёгкая, игривая нотка, которой я сама от себя не ожидала. — Кое-как, — ответил он с усмешкой, и его глаза сверкнули тем самым голубым огнём, от которого у меня сбивалось дыхание, но сейчас в этом взгляде не было пристальности, была только лёгкость, какая-то расслабленная, почти домашняя теплота. — Но закончил. Мы помолчали несколько секунд, и тишина эта была уже не тяжёлой, а какой-то… удобной, что ли, будто мы оба просто сидели и никуда не спешили, и это было так странно и так приятно, что я не хотела её нарушать, но в какой-то момент он снова посмотрел на меня, и его взгляд стал другим — не серьёзным, не психологическим, а каким-то… я не знала, как это назвать, но от этого взгляда у меня внутри всё перевернулось, потому что он смотрел не на пациентку, а на женщину, и это было очевидно, хотя он не сказал ни слова. Я открыла рот, чтобы сказать что-то, чтобы разрушить этот момент, потому что он становился слишком напряжённым, слишком опасным, но слова застряли в горле, и вместо этого я просто смотрела на него, как дура, с открытым ртом и колотящимся сердцем, и чувствовала, как щёки заливаются тем самым жаром, от которого я уже устала краснеть, но ничего не могла с собой поделать. Он, кажется, заметил моё состояние, потому что на его губах появилась лёгкая, чуть смущённая улыбка — я впервые видела его смущённым, и это было так неожиданно, так по-человечески, что я на секунду забыла, кто из нас психолог, а кто пациент. — Ханна, — сказал он, и его голос стал чуть ниже, чуть тише, и в нём появилась эта проклятая хрипотца, от которой у меня подкашивались колени, — можно вас кое о чём спросить? Не по делу. Просто… мне стало интересно. Я сглотнула, чувствуя, как горло пересохло, и кивнула, не в силах вымолвить ни слова, потому что я понятия не имела, что он спросит, но была почему-то уверена, что после этого вопроса я уже не смогу смотреть на него так же, как раньше. Он сделал паузу — такую долгую, что я успела сосчитать три удара своего сердца, — а потом спросил, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ничего профессионального, ничего психологического, а было только что-то очень личное, почти интимное: — Вы всегда так сильно краснеете, когда говорите с мужчинами, или это только я на вас так действую? Я почувствовала, как мои щёки вспыхивают с такой силой, что, наверное, стали пунцовыми до самых корней волос, я открыла рот, чтобы ответить что-то остроумное, какое-то колкое, защитное, но вместо этого просто сидела с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, и понимала, что он видит всё — моё смущение, мою растерянность, мою полную беспомощность перед ним, — и от этого смущалась ещё больше, замыкая этот бесконечный круг, из которого, казалось, не было выхода. — Дело не в вас, — выпалила я, чувствуя, как слова вылетают слишком быстро, слишком громко, слишком неубедительно, но остановиться я уже не могла, потому что если бы я сделала паузу, то сказала бы правду, а правду я сказать не могла. — Я просто… болею на этой неделе. И чувствую себя не очень хорошо. Поэтому краснею, и дыхание сбивается, и вообще всё это не из-за вас, не подумайте. Он поднял бровь — медленно, очень медленно, и я заметила, как его лицо стало сначала удивлённым, потом каким-то задумчивым, а потом на нём появилось выражение, которое я не смогла прочитать, но от которого мне захотелось провалиться сквозь землю, потому что он явно не поверил ни одному моему слову, и его бровь, эта проклятая бровь, которая поднималась так выразительно, говорила громче любых слов: «ты врёшь, Ханна, и мы оба это знаем».