Сеанс Томления

Мы случайно встретились, подумала я, сжимая чашку с чаем так сильно, что чуть не треснула керамика, он просто подменяет Анну, мы больше никогда не увидимся после сегодняшнего дня, и зачем ему знать, краснею ли я только при нём или при всех мужчинах подряд, зачем ему эта информация, зачем ему лезть туда, куда его не просят, зачем делать этот разговор ещё более неловким, чем он уже есть. От лица Гаррета Я прекрасно понимал, какое влияние оказываю на женщин, и обычно это меня скорее раздражало, чем радовало, но сейчас, глядя на то, как она сжимает чашку и пунцовеет ещё сильнее, я почему-то не мог сдержать усмешки. Она такая забавная, когда злится, подумал я, и эта мысль была совершенно непрофессиональной, совершенно неуместной, но я ничего не мог с собой поделать — её попытка спрятаться за болезнью была такой прозрачной, такой детской, что мне захотелось не разоблачать её, а наоборот, дать ей эту защиту, позволить ей сохранить лицо, но при этом не упустить возможности немного подшутить, потому что слишком серьёзный разговор явно не то, что ей сейчас нужно. — Тогда вам нужно хорошенько отдохнуть, Ханна, — сказал я, и мой голос прозвучал мягче, чем я планировал, почти игриво, и я позволил себе эту интонацию, потому что видел, как она напряжена, и хотел немного разрядить обстановку, хотя внутри меня всё кричало, что я перехожу какую-то границу. — Чтобы не стало слишком жарко… ну, от температуры. Я сделал паузу после слова «жарко» и посмотрел на неё, замечая, как её глаза расширились, как она поняла, что я играю словами, и это знание — то, что она поняла двусмысленность — заставило меня улыбнуться чуть шире, потому что её реакция была именно тем, чего я ожидал, и даже больше. Я только успел произнести эту фразу про температуру и увидел, как её лицо снова залилось тем самым пунцовым оттенком, который за последние полчаса стал для меня почти привычным, но при этом каждый раз вызывал во мне какую-то тёплую, почти нежную усмешку, потому что она краснела так ярко, так искренне, так невозможно мило, что я забывал, где мы находимся и кем друг другу приходимся. Она резко поставила чашку на стол — так резко, что чай плеснулся через край и оставил тёмное пятно на белой поверхности, — и я заметил, как её плечи напряглись, как она вся сжалась, будто собиралась выстрелить из лука, и это движение было таким стремительным, таким порывистым, что я не успел ничего сказать, не успел остановить её, не успел даже понять, что происходит. Она встала. Слишком быстро. Настолько быстро, что стул позади неё качнулся и чуть не упал, и я увидел, как её глаза расширились от испуга, потому что она сама не ожидала от себя такой прыти, но остановиться уже не могла — она делала шаг в сторону, потом другой, пытаясь обойти стол и при этом не задеть меня, но пространства было мало, предметов много, и её движения были такими хаотичными, такими нервными, что я уже открыл рот, чтобы сказать «осторожнее», но не успел. Она врезалась головой в открытую дверцу шкафа, который Анна почему-то забыла закрыть после того, как доставала какие-то бумаги, и звук этого удара — глухой, неприятный — заставил меня подскочить с места, потому что я испугался, не сильно ли она ушиблась, не нужно ли ей помочь, не потеряла ли она сознание от этой своей бешеной спешки, которая была такой же яркой и такой же неуправляемой, как её румянец. Она охнула — тихо, почти беззвучно, — и я увидел, как её руки взлетели вверх, как она схватилась за голову, и в этот момент её сумка, которая висела на плече, соскользнула, упала на пол, и содержимое разлетелось во все стороны — пудра, ключи, какая-то помада, несколько ручек и листы бумаги, которые я сначала не рассмотрел, но потом, когда они упали на светлый ковёр, я увидел текст, напечатанный на них, и понял, что это, наверное, то самое задание, над которым она мучается, те самые рецензии, о которых она говорила и которые никак не могла сдать своему строгому куратору. Она замерла на секунду, глядя на этот разгром, и я заметил, как краска с её лица отхлынула, а потом вернулась с удвоенной силой — она залилась таким густым, таким глубоким пунцовым цветом, что даже её уши и шея стали красными, и я понял, что она сейчас чувствует себя ужасно неловко от того, что я вижу её текст, хотя я пока даже не успел ничего прочитать, просто заметил, что листы исписаны какими-то фразами, отрывками, описаниями. Я наклонился и начал аккуратно собирать листы, стараясь не смотреть на текст, но глаза сами пробегали по строчкам, и я увидел несколько предложений — про дыхание, про взгляды, про то, как человек замирает, когда кто-то подходит слишком близко, — и мне показалось, что написано это довольно живо, довольно чувственно, но чего-то не хватало, какой-то детали, какого-то воздуха, который делает текст объёмным. «Странно, — подумал я, перебирая листы и складывая их в аккуратную стопку, — мало деталей. Вроде бы есть и жар, и напряжение, а вот этих мелких штрихов не хватает. Телесности какой-то». Я поднял глаза на неё и увидел, что она смотрит на меня с таким ужасом, будто я сейчас начну читать вслух её самые потаённые мысли, и мне стало жаль её, потому что она выглядела такой растерянной, такой беззащитной, что я решил разрядить обстановку, сказать что-то нейтральное, чтобы она перестала бояться. — Оооо, понятно, — протянул я, стараясь, чтобы мой голос звучал легко и ничего не подозревающе, будто я не придаю этому никакого особого значения, — это те самые рецензии, да? То, над чем вы работаете? Она не ответила, только кивнула, и я заметил, как её пальцы дрожат, когда она протянула руку, чтобы забрать у меня листы. — Здесь неплохо написано, — сказал я, протягивая ей аккуратно сложенную стопку, стараясь не касаться её пальцев, потому что боялся, что даже случайное прикосновение заставит её снова покраснеть и, возможно, сбежать, — но мне кажется, не хватает мелких деталей. Ну, знаете, таких вещей, которые делают текст живым. Запахи, ощущения, вот это всё. Она взяла листы дрожащими руками и быстро сунула их обратно в сумку, не поднимая на меня глаз, и я сглотнул, понимая, что сейчас скажу что-то, что может прозвучать глупо или неуместно, но мне почему-то очень хотелось её поддержать, хотя бы так, хотя бы этими неуклюжими словами. — Я думаю, в этом деле нужна просто практика, — сказал я, и мой голос прозвучал мягче, чем я планировал, почти по-дружески, а потом я осознал, как это прозвучало, округлил глаза и добавил быстро, чувствуя, как сам начинаю смущаться от неловкости собственной фразы: — Чем чаще пишешь, тем лучше получится, разумеется.