Сеанс Томления

Я слушала его про практику и про то, что чем чаще пишешь, тем лучше получится, и внутри меня всё кипело от смеси стыда, злости и какого-то отчаянного желания провалиться сквозь землю, потому что в этом то и был весь вопрос — в практике, в опыте, в том, чего у меня не было и что я не могла получить, просто сидя за ноутбуком и перечитывая чужие тексты, но сказать ему об этом я не могла, не сейчас, не ему, не после того, как он только что видел мои бумаги, разбросанные по полу, и, наверное, прочитал что-то, хотя я надеялась, что нет, что он не вчитывался, что ему было неинтересно. — Но… но… — начала я и запнулась, потому что не знала, что сказать, как объяснить, что проблема не в количестве написанных страниц, а в том, что я пишу о том, чего не знаю, о чём могу только догадываться, представлять, фантазировать, но не чувствовать по-настоящему, и от этого любой текст получается плоским, каким бы красивым ни был язык. Я не стала договаривать, потому что поняла, что это заведёт нас туда, куда я не хочу идти, поэтому я просто наклонилась и принялась спешно собирать оставшиеся бумаги, которые ещё валялись на полу, складывая их в сумку как попало, не разбирая, не глядя, лишь бы быстрее, лишь бы спрятать их от его глаз, от этого его голубого взгляда, который, казалось, видел всё, даже то, что я пыталась спрятать глубже всего. — Мы уже обговорили всё с Анной, — сказала я, выпрямляясь и застёгивая сумку, чувствуя, как мои пальцы всё ещё дрожат, и стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя на самом деле внутри меня всё дрожало ещё сильнее, чем пальцы. — Проблема решена. Он посмотрел на меня, и я увидела, как на его губах появилась эта лёгкая, чуть насмешливая улыбка — не злая, нет, скорее добрая, какая бывает у взрослых, когда смотрят на детей, которые говорят очевидную неправду, — и он покачал головой, как бы говоря «нет, Ханна, не решена, и мы оба это знаем». — Я так не думаю, — сказал он мягко, и в его голосе прозвучала та самая нотка, от которой мне хотелось то ли огрызнуться, то ли расплакаться, то ли и то, и другое одновременно. — Иначе текст был бы с деталями. А их пока не хватает. Я почувствовала, как мои щёки снова вспыхивают — в который раз за сегодня, за эту встречу, которая, казалось, состояла из одного бесконечного румянца и попыток его скрыть, — и он заметил это, я увидела по тому, как его улыбка стала чуть мягче, чуть виноватее, и он наклонил голову, будто извиняясь за свою прямоту. — Это просто шутка, Ханна, — добавил он тихо, и его голос стал почти нежным, почти извиняющимся, и от этого мне стало немного легче, но не намного, потому что правда оставалась правдой — деталей не хватало, и он это видел, и я это знала, и мы оба делали вид, что это неважно, хотя на самом деле это было главным. Он встал и начал убирать со стола чашки — мою, свою, — и делал это так спокойно, так буднично, будто ничего не произошло, будто он не читал только что мои черновики, будто мы не стояли в двух шагах друг от друга в этой напряжённой, почти интимной тишине, которая снова начала сгущаться между нами. — Пишите просто о том, что обычно чувствуете, — сказал он как ни в чём не бывало, ставя чашки на поднос, и его голос звучал ровно, спокойно, почти профессионально, будто он давал обычный, ни к чему не обязывающий совет, хотя я знала, что это был один из самых сложных советов, которые я когда-либо получала. Я запнулась, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как неудобно стоять, как неудобно молчать, как неудобно вообще находиться здесь, в этом кабинете, с этим мужчиной, который говорит такие простые и такие невозможные вещи — писать о том, что чувствуешь, когда сама не понимаешь, что именно ты чувствуешь, когда каждый твой нерв кричит об одном, а ты делаешь вид, что ничего не происходит. — У меня… мало опыта, — пробормотала я, глядя куда-то в пол, потому что смотреть на него я не могла, потому что если бы я подняла глаза, он бы увидел в них всё — и этот стыд, и эту растерянность, и этот страх, что я никогда не научусь, что у меня никогда не получится, что я так и останусь тем, кто пишет сухие, плоские тексты без жизни и без жара. Он поднял бровь наверх — медленно, очень медленно, и я заметила это движение краем глаза, а потом я почувствовала на себе его взгляд, который скользнул по моей фигуре, по моим плечам, по моим рукам, которые всё ещё дрожали, по моим ногам, которые, кажется, готовы были подкоситься в любую секунду, и этот взгляд был таким… я не знала, каким он был, но от него у меня внутри всё перевернулось, и я подумала, что сейчас, наверное, он догадался, о каком именно опыте идёт речь, потому что его бровь поднялась слишком выразительно, а взгляд задержался слишком долго. От лица Гаррета Я стоял, смотрел на неё и видел, как она сжимает сумку так сильно, что пальцы побелели, как её лицо горит этим глубоким, густым румянцем, и внутри меня что-то шевельнулось — не жалость, нет, а какое-то тёплое, почти нежное желание разрядить обстановку, сказать что-то лёгкое, чтобы она перестала так сильно напрягаться, чтобы поняла, что ничего страшного не произошло, что её признание не было чем-то ужасным. — Ну, такой опыт — тоже опыт, — сказал я в шутку, стараясь, чтобы мой голос звучал легко, почти беззаботно, и даже добавил лёгкую улыбку, чтобы она не подумала, что я над ней смеюсь, а просто пытаюсь немного разрядить эту тяжёлую, напряжённую тишину, которая снова повисла между нами. Но реакция оказалась совсем не такой, как я ожидал. Она подняла на меня глаза, и в них было что-то такое — смесь ужаса, обиды и какого-то отчаянного, почти агрессивного возмущения, — что я на секунду растерялся, потому что не понял, что сказал не так, что вызвало такую бурную реакцию на обычную, безобидную шутку. — Да-да, конечно, вы правы, — затараторила она, и её голос звучал слишком громко, слишком быстро, слишком фальшиво, и я видел, как её руки трясутся, когда она поправляла сумку на плече. — Его и применю. Слушайте, мне звонят… Хорошего вечера. Она не ждала ответа — просто развернулась и выбежала из кабинета так быстро, будто за ней гнались, и дверь хлопнула за ней с таким звуком, который разнёсся по пустому коридору и ещё несколько секунд отдавался эхом, а я стоял посреди кабинета и не понимал, что только что произошло. Я подошёл к окну, раздвинул жалюзи и увидел, как она вышла на улицу — остановилась прямо у входа, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и начала дышать глубоко, очень глубоко, будто пыталась прийти в себя после чего-то сильного, что её потрясло. Я смотрел на неё несколько секунд, на то, как её плечи поднимаются и опускаются, как она прижимает руку к груди, и ничего не понимал. Пожал плечами, отошёл от окна и начал собирать оставшуюся посуду, думая о том, что женщины — это какие-то невероятно сложные существа, которых я, наверное, никогда не пойму. От лица героини На следующее утро я проснулась с одним единственным желанием — больше никогда не переступать порог этого кабинета, если есть хоть малейшая вероятность, что там окажется Гарет. Я не могла спать всю ночь, прокручивая в голове его фразу «такой опыт — тоже опыт», и каждый раз, когда я её вспоминала, меня бросало то в жар, то в холод, потому что он сказал это так легко, так небрежно, будто речь шла о чём-то обыденном, будто он не понимал, что этим опытом я не могла поделиться, потому что его у меня просто не было. Я взяла телефон и набрала Анну, чувствуя, как пальцы дрожат, и понимая, что должна объяснить, почему не могу прийти в кабинет, но не могу объяснить настоящую причину, потому что она слишком личная, слишком стыдная. — Анна, привет, — сказала я, когда она ответила, и мой голос прозвучал так жалко, что я сама себя испугалась. — Слушай, у меня к тебе странная просьба. Мы можем провести следующий сеанс где-нибудь в кафе? Пожалуйста. Не в кабинете. Она молчала несколько секунд, и я слышала, как она обдумывает мои слова, как она явно хочет спросить «в чём дело?», но сдерживается, потому что она хороший психолог и знает, что давление не поможет. — Ханна, что случилось? — спросила она наконец мягко, и я почувствовала, как внутри меня всё сжимается от желания всё рассказать, но я не могла, не сейчас, не по телефону. — Ничего, просто… так удобнее, — соврала я, и, кажется, она не поверила, но настаивать не стала, потому что она всегда знала, когда мне нужно время. — Хорошо, давай в кафе, — сказала она после паузы От лица Гаррета Мой телефон завибрировал, когда я сидел за своим рабочим столом и пытался сосредоточиться на документах, но в голове всё ещё крутилась вчерашняя сцена — как она выбежала из кабинета, как стояла у стены, глубоко дыша, и я никак не мог понять, что именно её так задело в моей безобидной, совершенно невинной шутке про опыт. — Гарет, — голос Анны в трубке звучал встревоженно, даже немного сердито, и я сразу понял, что сейчас меня ждёт неприятный разговор, хотя понятия не имел, в чём провинился. — Что ты вчера сделал? Ханна только что позвонила и попросила провести следующий сеанс в кафе. Она боится заходить в кабинет. Я тебя слушаю. — Я ничего не делал, — ответил я, чувствуя, как внутри нарастает недоумение, потому что я действительно не помнил ничего такого, что могло бы напугать её до такой степени. — Мы просто разговаривали. Я посоветовал ей писать о том, что она чувствует. Она сказала, что у неё мало опыта. Ну, я в шутку ответил, что такой опыт — тоже опыт. И всё. А она вдруг засобиралась, сказала, что ей звонят, и выбежала. Может, у неё дела? Я не знаю. Анна вздохнула — так тяжело, так выразительно, что я понял: сейчас она скажет что-то, что заставит меня почувствовать себя полным идиотом. — Гарет, — сказала она медленно, с каким-то отчаянием в голосе, — ты дурак. Ладно, если у неё этого опыта мало, зачем ты вообще про это сказал? Ты хоть понимаешь, насколько его было мало? Настолько, что его просто не было, Гарет. Совсем. Нисколько. Она девушка, у которой ничего не было. Ты понял? И ты посоветовал ей применять опыт, которого у неё нет. А потом ещё и пошутил про это. Я замер. Телефон прилип к уху, а внутри меня всё оборвалось — я вспомнил её покрасневшее лицо, её дрожащие руки, её панику, её «мне звонят», её бегство из кабинета, и всё это вдруг сложилось в одну картину, которая ударила меня под дых с такой силой, что я перестал дышать на несколько секунд. — Твою мать, — выдохнул я, понимая, что сморозил глупость, которая, наверное, для неё прозвучала как издевательство, хотя я совсем не это имел в виду, я вообще не знал, я понятия не имел, я просто пошутил, просто хотел разрядить обстановку, просто… — Анна, я не знал. Откуда мне было знать? — Оттуда, что ты психолог, Гарет, — сухо ответила она. — И должен был хотя бы подумать, прежде чем шутить на такие темы. Ладно, теперь будешь знать. Я сама с ней разберусь.