Сеанс Томления

От лица Гаррета Прошло несколько дней, и я почти убедил себя, что та неловкая сцена с Ханной — её покрасневшее лицо, дрожащие руки, поспешное бегство — начинает стираться из памяти, превращаясь в одно из тех неловких воспоминаний, которые всплывают только поздно ночью, когда нечем занять голову, но жизнь, как назло, решила иначе. Мы столкнулись в коридоре случайно — я выходил из одного кабинета, она шла к Анне, и я успел заметить, как её глаза расширились, как она на долю секунды замерла, а потом сделала то, чего я совсем не ожидал: быстро, очень быстро пробормотала «здравствуйте», даже не остановившись, и прошмыгнула в кабинет Анны, будто я был не человеком, а привидением, от которого нужно спасаться бегством. Я стоял в коридоре с открытым ртом и чувствовал, как внутри меня разрастается какое-то странное, неприятное чувство — не обида, нет, скорее досада на самого себя за ту глупую шутку, которая, видимо, задела её гораздо глубже, чем я предполагал. А потом на работе объявили про командировку — ретрит для психологов на Бали, две недели в отеле у океана, лекции, семинары, обмен опытом, и звучало это как что-то невероятно заманчивое, пока руководитель не добавил, понизив голос до почти конфиденциального шёпота, что хорошо бы, если бы я поехал с семьёй, потому что руководство сейчас делает ставку на традиционные ценности, и семейные сотрудники выглядят в их глазах надёжнее, солиднее, и мне показалось, что стены кабинета стали сдвигаться, потому что я вдруг почувствовал себя в ловушке — у меня не было семьи, не было жены, не было детей, и ехать на Бали мне было не с кем, разве что одному, но тогда руководство посмотрит косо, и кто знает, как это скажется на моей карьере. Я ходил задумчивый весь день — мысли путались, перескакивали с одного на другое, и в голове крутился один и тот же вопрос: что делать? Ехать одному и выглядеть в глазах начальства неблагонадёжным холостяком? Не ехать и упустить возможность, которая выпадает раз в жизни? Или, может быть… может быть, пригласить кого-то? Но кого? У меня не было близких женщин или даже знакомых, с которыми я мог бы поехать как пара, кроме… кроме Ханны. Эта мысль пришла внезапно, как удар молнии, и я замер посреди кабинета с открытым ртом, потому что идея была безумной, совершенно безумной, непрофессиональной, неэтичной и вообще граничила с каким-то откровенным безумием, но другого варианта у меня не было, а таймер на принятие решения тикал, и я понимал, что если не сделаю этого сейчас, то буду жалеть всю жизнь, не столько о командировке, сколько о том, что не рискнул. На следующее утро я стоял у входа в вуз, где училась Ханна, сжимая в кармане ключи от машины, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, потому что я понятия не имел, как она отреагирует, увидев меня здесь, у её учебного заведения, без предупреждения, без приглашения, с каким-то странным, почти абсурдным предложением, которое звучало безумно даже в моей голове, не то что вслух. Я заметил её издалека — она выходила из дверей с сумкой на плече, в наушниках, и что-то напевала себе под нос, не замечая ничего вокруг, и я на секунду залюбовался тем, как солнечный свет падает на её волосы, как она улыбается каким-то своим мыслям, такая живая, такая настоящая, такая далёкая от той краснеющей, зажатой девушки, которую я запомнил из кабинета Анны. Она подошла ближе, увидела меня, и я приготовился к тому, что она снова покраснеет, снова опустит глаза, снова попытается сбежать, но вместо этого на её лице появилась улыбка — яркая, нарочито радостная, будто она искренне рада меня видеть, будто между нами ничего не произошло, будто она не сбегала от меня в коридоре пару дней назад, и это было так неожиданно, что я на секунду растерялся. — Гарет! — сказала она, и её голос звучал так легко, так непринуждённо, что я почти поверил в эту её радость, хотя понимал, что она понятия не имеет о том, что Анна мне всё рассказала, и что её весёлость — это просто защита, просто маска, которую она надела, чтобы не показывать, как ей на самом деле неловко. — Ты что здесь делаешь? — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало от волнения. — Давай выпьем чашку кофе? Она удивлённо подняла бровь, но кивнула, и мы пошли по улице, болтая о всякой ерунде — о лекциях, о преподавателях, о том, какой сложный экзамен она сдавала на прошлой неделе, и этот разговор был таким обычным, таким человеческим, что я почти забыл, зачем приехал, и просто наслаждался тем, что она идёт рядом, что её плечо почти касается моего плеча, что она говорит и смеётся, и в этой её лёгкости было что-то такое, от чего моё сердце билось быстрее. Мы подошли к небольшой кофейне рядом с кампусом — уютное место с деревянными столиками и запахом свежей выпечки, — и я открыл перед ней дверь, делая шаг в сторону, пропуская её вперёд. Она вошла, и я на секунду замер на пороге, глядя на то, как свет падает на её волосы, как она оглядывается по сторонам, выбирая столик. От лица героини Я вошла в кафе и почувствовала, как он оказался слишком близко — когда он открывал передо мной дверь, его рука почти коснулась моего плеча, и я ощутила тепло, исходящее от его тела, запах его парфюма, тот самый древесный, терпкий аромат с примесью табака, от которого у меня внутри всё переворачивалось, и я на секунду замерла, потому что забыла, как дышать, как двигаться, как вообще существовать в пространстве, где он находится на расстоянии вытянутой руки. Я выдернула мысли из головы — буквально физическим усилием оторвала себя от этого состояния, от этого оцепенения, которое накрывало меня каждый раз, когда он оказывался рядом, — и сделала шаг вперёд, потом второй, оглядывая кафе в поисках свободного столика, чувствуя, как мои щёки начинают розоветь, и надеясь, что он не заметит этого в полумраке уютного помещения с деревянными столиками и приглушённым светом. Я выбрала столик у окна — не потому, что он был самым удобным, а потому, что мне нужно было чем-то занять руки и голову, а процесс выбора давал мне эти несколько секунд, чтобы собраться, чтобы прийти в себя, чтобы вспомнить, зачем я вообще согласилась на этот кофе и почему моё сердце колотится так, будто я бежала марафон, а не просто вошла в кафе. Мы сели, и я уже открыла рот, чтобы сказать что-то нейтральное, безопасное, какое-нибудь «какая у вас здесь хорошая выпечка» или «вы часто сюда заходите», как вдруг услышала знакомый голос и обернулась — надо мной стояла девушка с моего потока, та самая, которая всегда давала мне конспекты, когда я болела, и которая, кажется, никогда не видела меня в компании мужчины, потому что её глаза округлились, а потом она расплылась в понимающей улыбке и сказала: — Ханна, привет! А я тебя не узнала. Ты сегодня… светишься. Я пробормотала что-то невнятное про хорошую погоду, представила Гарета как друга (друга? боже, какое смешное слово в нашей ситуации), и когда она наконец отошла, я выдохнула, чувствуя, как Гарет смотрит на меня с лёгкой усмешкой, и он, кажется, хотел что-то сказать, но не успел, потому что мимо проходил его знакомый — высокий парень в очках, который хлопнул Гарета по плечу и начал расспрашивать о какой-то их общей встрече, и я сидела и слушала этот разговор, кивая и улыбаясь, хотя вообще не понимала, о чём они говорят. Когда знакомый Гарета наконец отошёл, он повернулся ко мне, сделал глоток кофе и сказал, чуть наклонившись вперёд, чтобы его голос не разносился по всему кафе: — Ханна, я хотел спросить тебя кое о чём… давно ты… Но он не договорил, потому что мимо проходила ещё одна моя одногруппница — та самая, которая вечно подкалывает меня по поводу моей вечной занятости учебой, — и она, увидев меня в компании мужчины, так широко улыбнулась и так многозначительно подняла бровь, что я почувствовала, как мои щёки снова заливаются жаром, и мне пришлось объяснять, что это просто разговор, просто кофе, просто ничего особенного. Когда она ушла, хитро подмигнув на прощание, Гарет снова попытался завести разговор — я видела, как он собирается с мыслями, как открывает рот, и на этот раз он сказал, стараясь говорить быстро, пока никто не подошёл: — Слушай, у меня есть одно странное предложение, и я понимаю, как это звучит, но… И тут мой телефон завибрировал — сообщение от подруги, которая увидела меня в окно кафе и теперь писала что-то вроде «КТО ЭТОТ МУЖЧИНА???», и я сунула телефон в сумку, чувствуя, как ситуация становится всё более абсурдной, потому что мы не можем сказать друг другу ни слова без того, чтобы нас не прервали, не отвлекли, не сбили с мысли, и я уже начала думать, что, может быть, это знак, что не нужно нам говорить, что не нужно пытаться, что лучше просто допить кофе и разойтись, но Гарет смотрел на меня с таким упрямством, с такой решимостью, что я поняла — он не отступит, даже если нам придётся пережить ещё десять знакомых, которые будут здороваться и отвлекать нас от этого разговора, который, кажется, должен был случиться давно. От лица Гаррета Я сидел напротив неё и чувствовал, как внутри меня нарастает раздражение — не на неё, нет, на этих бесконечных знакомых, которые то и дело подходили к нашему столику, здоровались, улыбались, задавали вопросы, и каждый раз, когда я открывал рот, чтобы сказать что-то важное, то самое, ради чего я приехал сюда, в её вуз, в эту кофейню, меня перебивали, отвлекали, сбивали с мысли, и я терял нить, терял момент, терял ту хрупкую, почти невидимую связь, которая начала устанавливаться между нами в те редкие секунды, когда мы оставались вдвоём. Я разозлился — не на неё, нет, на эту проклятую кофейню, на этих вечно спешащих людей, на это место, где нельзя побыть вдвоём хотя бы пять минут, чтобы сказать то, что нужно сказать, и я не сдержался, потому что внутри меня всё кипело от этой бесконечной череды «привет-пока-как-дела», которые разрывали наш разговор на куски и не давали мне произнести главное. — А здесь есть бар? — спросил я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал, и я увидел, как её глаза расширились от неожиданности. — Или какое-нибудь место потише? Здесь неудобно. Всё отвлекает. Я замолчал, понимая, что прозвучало это грубо, нетерпеливо, почти по-хамски, но я не мог больше ждать, не мог сидеть и делать вид, что меня устраивает этот бесконечный поток знакомых, которые отвлекают нас от разговора, ради которого я приехал, рискуя выглядеть идиотом, нарушая все профессиональные границы, которые только существуют.