Сеанс Томления

Я смотрела на него и чувствовала, как мои глаза расширяются от шока, потому что он только что предложил мне поехать с ним на Бали — на Бали! — и играть роль его девушки, и это было настолько неожиданно, настолько безумно, настолько за пределами всего, что я могла себе представить, что мои мысли смешались в один огромный путаный ком, из которого я не могла вытащить ни одной внятной, связной фразы, а только отдельные слова, которые вылетали сами собой, без моего разрешения. — Вы что… — выдохнула я, чувствуя, как голос дрожит, и понимая, что моё «вы» прозвучало слишком официально для разговора, в котором мужчина только что предложил мне поехать с ним на остров в океане. — Нет, конечно. То есть… мне будет полезно послушать, это да, я не отказываюсь, и идея с помощью в написании рецензии… это… это было бы очень ценно, правда, но… Я запнулась, потому что дальше шло самое трудное — объяснить ему, почему я не могу, почему я не гожусь, почему из меня получится самая ужасная девушка на свете, которую раскусят на первом же ужине, потому что я краснею при каждом его взгляде, потому что я не умею притворяться, потому что если кто-то спросит нас, как мы познакомились, я, наверное, выпалю правду про кабинет психолога и то, как я влетела и споткнулась, и это будет провал всех провалов. — Извините, я не смогу достоверно помочь вам сыграть вашу девушку, — выпалила я наконец, чувствуя, как щёки заливаются тем самым проклятым румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо, пока я нахожусь в радиусе километра от этого мужчины. — Никак нет. Я замолчала и опустила глаза в стол, потому что смотреть на него было невыносимо стыдно — стыдно от того, что я призналась в своей неспособности сделать такую простую вещь, как притвориться чьей-то девушкой, стыдно от того, что он, наверное, сейчас подумает, что я какая-то неполноценная, если не могу справиться даже с этим, и стыдно от того, что часть меня — та самая, которую я старательно прятала всё это время — на самом деле хотела согласиться, хотела сказать «да», хотела поехать с ним куда угодно, хоть на Бали, хоть на край света, лишь бы быть рядом. Он молчал несколько секунд, и я чувствовала на себе его взгляд — тёплый, внимательный, какой-то… понимающий, что ли, будто он знал обо мне больше, чем я ему рассказала, и это знание делало его следующим слова ещё более мягкими, ещё более осторожными. — Ханна, — сказал он, и его голос прозвучал так тихо и так нежно, что у меня внутри всё перевернулось, — ничего делать не придётся. Совсем ничего. — Посидеть на нескольких ужинах, — продолжил он, загибая пальцы, будто перечислял что-то очень простое и обыденное, а не то, от чего у меня кружилась голова. — Пообниматься пару раз, чисто для вида. Ничего такого. Мы можем заранее проговорить, что говорить, как себя вести. Я тебя инструктирую. Ничего страшного не случится, обещаю. Он сказал «пообниматься», и я почувствовала, как мои щёки вспыхивают с новой силой, потому что это слово — такое простое, такое безобидное на первый взгляд — вдруг обрело какой-то совершенно новый, пугающий и заманчивый смысл, когда он произнёс его своим низким голосом с этой проклятой хрипотцой, и я представила, как он меня обнимает, как его руки смыкаются у меня на спине, как я чувствую тепло его тела, и от этого представления моё дыхание сбилось, и я снова опустила глаза, боясь, что он всё прочитает по моему лицу. Я сидела и чувствовала, как в моей голове начинается настоящий ураган — мысли сталкивались, перебивали друг друга, кружились в каком-то бешеном хороводе, и я не могла ухватиться ни за одну, потому что каждая была страшнее предыдущей. Он предлагал мне поехать с ним на Бали, предлагал обниматься — пусть и для вида, пусть и чисто символически, — и я понимала, что не смогу, просто физически не смогу, потому что если он меня обнимет, я, наверное, потеряю сознание, или расплачусь, или сделаю что-нибудь ещё более ужасное, что выдаст меня с головой. Я же не умею притворяться, думала я, сжимая пустую чашку так, будто от этого зависела моя жизнь. Я не умею играть роль, не умею делать вид, что мы пара, когда на самом деле внутри меня всё кипит от одного только его присутствия. Я покраснею на первом же ужине, я запнусь на первом же вопросе, я буду смотреть на него так, как смотрят девушки, у которых нет никакого опыта общения с мужчинами — растерянно, испуганно, с этой дурацкой надеждой, которую невозможно спрятать, и любой дурак поймёт, что я не просто спутница, а человек, который понятия не имеет, как вести себя в такой ситуации, что только привлечёт ненужное внимание и подставит его под удар. Я подставлю его, думала я с ужасом. Он рассчитывает на меня, на то, что я помогу ему не выглядеть одиноким холостяком перед начальством, а я провалю это задание так же эпично, как проваливала все свои рецензии, потому что я не умею делать то, чего от меня ждут, когда дело касается эмоций, чувств, страсти — всего того, что я должна изображать, но никогда не испытывала по-настоящему. Хотя нет, испытывала, поправила я саму себя, и от этой мысли внутри меня всё сжалось. Испытываю. Прямо сейчас. И именно поэтому я не могу с ним ехать — потому что если я проведу две недели рядом с ним, если он будет обнимать меня хотя бы для вида, я сойду с ума, я потеряю остатки своего жалкого самообладания и либо сделаю что-то, о чём потом буду жалеть всю жизнь, либо умру от сердечного приступа, либо то и другое одновременно. — Слушайте, — начала я осторожно, подбирая слова, стараясь намекнуть, но не сказать прямо, потому что прямо сказать «у меня нет опыта не только в написании рецензий, но и вообще ни в чём, связанном с мужчинами, и если вы меня обнимете, я, наверное, расплачусь или упаду в обморок» было выше моих сил. — Я не уверена, что смогу убедительно… ну, вы понимаете… изображать то, что нужно. Потому что у меня нет… я никогда… в общем, я боюсь, что у меня не получится, и я вас подведу, и все поймут, что со мной что-то не так. Он не дал мне договорить. — Слушай, — сказал он, и его голос прозвучал твёрдо, но при этом мягко, будто он решил прекратить мои мучения раз и навсегда. — Я догадался. Не продолжай. Я замерла. Сердце остановилось на секунду, а потом забилось с такой силой, что я почувствовала его удары в висках, в пальцах, в кончиках ушей. Он догадался. Он понял сам, по моим дурацким реакциям, по этому вечному румянцу, по дрожащим рукам, по тому, как я сбежала из кабинета после его шутки про опыт. — Я не понимаю, как так получилось, — продолжил он, и его голос стал тише, почти извиняющимся, будто он вторгался в что-то очень личное, но не мог не вторгнуться, потому что это было важно. — Но это не проблема для Бали. Для Бали это не имеет никакого значения. Поверь мне. Он сделал паузу, и я увидела, как его взгляд стал чуть мягче, чуть теплее, и он добавил, и от его слов у меня внутри всё перевернулось: — А вот для твоих рецензий — да. Это проблема. И я действительно хочу тебе помочь. Без всяких условий. Просто помочь. А Бали — это уже отдельная история, если ты согласишься. От лица Гаррета Она молчала какое-то время — я видел, как её глаза бегают из стороны в сторону, как она прокручивает в голове возможные варианты отказа, как её пальцы снова начинают теребить край пустой чашки, и это молчание было таким напряжённым, таким плотным, что я чувствовал, как воздух между нами становится тяжёлым, почти осязаемым, и мне хотелось что-то сказать, чтобы разрядить обстановку, но я понимал, что сейчас главное — не давить, не торопить, дать ей время переварить то безумное предложение, которое я только что озвучил. — К тому же, — добавил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, будто я не сомневался в своём предложении ни на секунду, хотя на самом деле внутри меня всё дрожало от страха, что она сейчас встанет и уйдёт, как в прошлый раз, — переборов этот барьер, ты навсегда забудешь тему с этими рецензиями. Верно? Я произнёс это медленно, почти по слогам, и смотрел на неё, наблюдая за каждым микродвижением её лица — как меняется выражение глаз, как чуть подрагивают ресницы, как нижняя губа на секунду замирает, будто она хочет что-то сказать, но не решается. Я чувствовал, как где-то внутри меня разливается тепло — не то чтобы нежность, нет, скорее какая-то странная, почти болезненная надежда, что она согласится, что она рискнёт, что она доверится мне, хотя я не дал ей для этого никаких причин, кроме этой дурацкой уверенности, которую я изображал. — Честно? Это неожиданно, — сказала она наконец, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, и я наклонился вперёд, чтобы не пропустить ни слова. — Я… а какие гарантии, что с вами я точно напишу эти рецензии? Я замер. Её вопрос повис в воздухе, и я вдруг понял, как двусмысленно он звучит — «какие гарантии, что с вами я точно напишу», — и в моей голове одна за другой начали всплывать пошлые, совершенно неуместные картинки, от которых мне самому стало жарко, и я мысленно выругал себя за то, что мой мозг вообще способен генерировать такое в ответ на совершенно невинный, абсолютно деловой вопрос. «Ох, — подумал я, стараясь сохранить на лице выражение спокойной задумчивости, хотя внутри меня всё смеялось от этой нелепой случайности, — она нарывается на пошлые ответы. Сама того не понимая. Или понимая? Нет, не понимая. Точно не понимая». Я сделал ещё один глоток кофе, прокашлялся, прогоняя из головы эти дурацкие мысли, и сказал, стараясь, чтобы голос звучал как можно более профессионально, хотя это было смешно, потому что никакой профессиональности в нашем разговоре уже не осталось и в помине: — Гарантий не будет. Только моё слово. И, возможно, несколько удачных сессий, на которых мы разберём твои тексты — и добавим в них то, чего не хватает. Благо, у меня много… хм… нужного опыта. В разных смыслах. И я готов им делиться, если ты не против. Остальное — за тобой. Талант, вдохновение, желание. Это я дать не могу.