Сеанс Томления

Я кивнула, всё ещё улыбаясь, но внутри меня вдруг что-то перевернулось, потому что он сказал «мокрые футболки», и моё воображение, которое вечно работало не тогда, когда нужно, и не так, как нужно, мгновенно нарисовало совершенно дурацкую, совершенно неуместную картинку — он стоит под дождём, белая рубашка прилипает к груди, и я вижу каждый мускул, каждую линию его тела, и от этой картинки мои щёки вспыхивают с такой силой, что я чувствую жар даже кончиками ушей, хотя он, наверное, говорил просто о погоде, о тропических ливнях, о чём угодно, только не о том, что я только что себе представила. Я сделала вид, что занята кофе — поднесла пустую чашку к губам, сделала глоток воздуха, потому что кофе там уже давно не было, и опустила глаза в столешницу, чувствуя, как мои мысли уходят куда-то вглубь, в себя, в этот внутренний водоворот, который поднимался каждый раз, когда он оказывался рядом. «Мда, — думала я, погружаясь в свои мысли и стараясь не смотреть на него, потому что если я посмотрю, он увидит всё, что творится у меня в голове, а там сейчас был полный хаос, — я ведь не знаю о нём ничего. Совсем ничего. Кто он, чем живёт, есть ли у него кто-то, почему он один едет на этот ретрит, почему просит помощи у меня, а не у какой-нибудь знакомой, коллеги, подруги. Я соглашаюсь на эту авантюру, а я ведь даже не знаю, какую музыку он слушает, что любит на завтрак, боится ли высоты или спокойно летает на самолётах. И при этом я готова ехать с ним на край света. Потому что он просто смотрит на меня своими голубыми глазами, и всё остальное перестаёт иметь значение. Это же безумие. Чистое, абсолютное безумие. И я, кажется, схожу с ума вместе с ним, потому что нормальные люди так не поступают — не соглашаются лететь на другой континент с малознакомым мужчиной, который предлагает им сыграть роль его девушки, чтобы обмануть начальство. Но с другой стороны, что мне терять? Экзамен? Рецензию? Девственность?» Я чуть не поперхнулась собственной мыслью, сделала вид, что поперхнулась кофе (которого не было), и закашлялась, чувствуя, как краска заливает не только щёки, но и шею, и, наверное, всё тело целиком, потому что последняя мысль была совсем уж лишней, совсем неуместной, и я запретила себе думать о ней, но запреты, как назло, не работали. От лица Гаррета Я заметил, как она закашлялась над пустой чашкой, и едва сдержал усмешку — она явно ушла в свои мысли, и эти мысли были такими бурными, что отражались на её лице сменой выражений, румянцем, напряжёнными плечами, и мне стало жутко любопытно, что именно она там себе надумала, но я не стал спрашивать, потому что знал — если начну копаться в её голове сейчас, она снова сбежит, а мне хотелось, чтобы она осталась, хотя бы на этот вечер, хотя бы на этот разговор, который уже и так длился дольше, чем я планировал, и при этом мне совсем не хотелось его заканчивать. — Ты в порядке? — спросил я, протягивая ей салфетку, хотя она не пролила ничего и не нуждалась в ней, просто мне нужно было чем-то занять руки и дать ей секунду, чтобы прийти в себя. — Кофе, кажется, закончился. Может, взять ещё? Она помотала головой, и я заметил, как её пальцы чуть подрагивают, когда она ставит пустую чашку на стол, и мне показалось, что лучше сейчас не акцентировать на этом внимание, а просто говорить о чём-то лёгком, нейтральном, что поможет ей расслабиться и перестать быть в режиме вечной защиты. — Слушай, — сказал я, откидываясь на спинку стула и позволяя себе улыбнуться чуть шире, чем обычно, потому что напряжение в моих плечах потихоньку отпускало, и я начинал получать удовольствие от этого разговора — от того, как она смотрит, от того, как её губы чуть приоткрываются, когда она слушает, от того, как она пытается скрыть своё смущение за этим деланным спокойствием. — А что ты вообще любишь делать, когда не пишешь рецензии и не краснеешь перед незнакомцами в кабинетах психологов? Есть какие-то хобби, увлечения, тайные страсти? Ну, кроме ромкомов двухтысячных, разумеется. Я спросил это так, будто мы были старыми знакомыми, которые встретились выпить кофе после долгой разлуки, а не двумя почти незнакомыми людьми, которые только что заключили безумную сделку о совместной поездке на Бали, и я видел, как её лицо понемногу разглаживается. От лица героини Официант забрал наши чашки, и в тот момент, когда его пальцы скользнули по моим, я почувствовала, как по всему телу пробегает ток — короткий, острый, от которого волоски на руках встают дыбом, а дыхание перехватывает где-то в горле, и я понимаю, что это просто случайность, просто мы оба потянулись за чашкой одновременно, но моё тело, кажется, не слушает доводов разума, оно гудит, вибрирует, требует чего-то, чему я даже названия не знаю. А потом между нами пробежало нечто вроде электрического разряда. Я поднимаю глаза и вижу, как его взгляд изменился — словно с его глаз соскользнул защитный щиток, открывая что-то глубокое, тёмное, почти опасное, от чего воздух выкачивают из моих лёгких, и я не могу дышать, не могу моргнуть, не могу отвести взгляд. — Ханна, — тихо говорит он, и его голос звучит как-то иначе, ниже, с этой проклятой хрипотцой, от которой у меня подкашиваются колени, — ты чего замерла? Я моргаю, пытаясь вернуть себя в реальность, но реальность — это он, его лицо в полуметре от моего, его глаза, которые смотрят так, будто я единственный человек в этой кофейне, будто весь мир перестал существовать и остались только мы. — Всё нормально, — выдыхаю я, но голос дрожит, и я знаю, что он это слышит. — Просто… задумалась. — О чём? — спрашивает он, и его бровь приподнимается — я уже знаю этот жест, он значит, что он мне не верит, но не давит, просто ждёт. Я смотрю на его руки — они лежат на столе, спокойные, расслабленные, такие сильные, и я вдруг понимаю, что мы почти не знакомы. Я не знаю, какую музыку он слушает, что заказывает в кафе, когда никто не видит, злится ли он, когда что-то идёт не так. Я знаю о нём так мало — несколько встреч, один неловкий сеанс, пара часов в кофейне, — но при этом чувствую такое, будто знаю его всю жизнь, и это пугает меня больше, чем любые слова, которые он может сказать. — О том, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожит, — что я согласилась на авантюру с человеком, которого почти не знаю. Это безумие. Он усмехается — легко, без насмешки, и откидывается на спинку стула, и я вижу, как его плечи расслабляются, как он становится чуть менее напряжённым. — Безумие, — соглашается он. — Но иногда безумие — это единственный способ что-то изменить. Ты же хотела перемен? Или я неправильно понял твои жалобы на вечные дедлайны и одну и ту же проблему с текстами? Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что он прав — я хотела перемен, я жаловалась, я ныла, я ничего не делала, а теперь, когда появился шанс, я сижу и боюсь. — Хотела, — признаюсь я тихо. — Просто страшно. — Это нормально, — говорит он, и его голос становится мягче, и я чувствую, как внутри меня отпускает то напряжение, которое сжимало грудную клетку последние полчаса. — Бояться — нормально. Но не позволять страху решать за тебя — это уже выбор. Твой выбор. Я смотрю на него и чувствую, как этот его взгляд — спокойный, уверенный, без капли давления — заставляет меня верить, что у нас всё получится, что я не провалюсь, что он не даст мне упасть. — Ладно, — говорю я, и мои губы сами собой растягиваются в улыбку. — Когда вылет? Просто скажи когда и куда приехать.