Сеанс Томления

От лица Гаррета Мы медленно продвигались в очереди на регистрацию, и я стоял чуть позади Ханны — достаточно близко, чтобы чувствовать лёгкий запах её волос каждый раз, когда она поворачивала голову, но достаточно далеко, чтобы не смотреть на её шею с такой откровенностью, от которой мне самому становилось жарко. Она всё ещё была напряжена — плечи слегка приподняты, пальцы то и дело теребили ремешок сумки, и это её напряжение передавалось мне, заставляя мои собственные плечи каменеть, а мысли уходить куда-то не туда, куда не нужно. Досмотр прошли быстро — паспорта, билеты, беглый взгляд сотрудницы на границе, которая почему-то задержалась на нас на пару секунд дольше, чем нужно, будто сканировала что-то невидимое между нами. Я выдохнул только когда мы оказались в чистой зоне, где пахло кофе и дезинфекцией, и где можно было наконец расслабиться. — Кофе? — спросил я, поворачиваясь к Ханне, но договорить не успел, потому что в этот момент она вздрогнула так резко, будто кто-то провёл пальцем у неё по позвоночнику, и я автоматически проследил за её взглядом. В углу зала ожидания, у огромного панорамного окна, стояла парочка. Слово «целовались» не подходило — они пожирали друг друга. Парень прижимал девушку к стене так, будто пытался впечатать её в бетон, его руки скользили по её телу без всякого стеснения — по спине, по бёдрам, ниже, заставляя её запрокинуть голову и тихо застонать ему в губы. Она не сдерживалась. Им было плевать на весь зал ожидания, на старушку с книжкой рядом, на детей, которые таращились на них с любопытством. Они существовали в своей собственной вселенной, где были только губы, языки, руки и это тягучее, влажное, почти неприличное движение. Я перевёл взгляд на Ханну. Она быстро отвернулась — слишком быстро, — уставилась в экран телефона, который даже не был разблокирован. Но я видел всё. Как её щёки заливаются тёмно-розовым румянцем, который спускается на шею, к ключицам. Как её дыхание стало чаще — я слышал это даже на расстоянии. Как она сжала бёдра — этот короткий, почти незаметный жест, который говорил больше, чем любые слова, потому что так сжимаются только тогда, когда внутри тебя разливается что-то горячее и тяжёлое, что ты не можешь контролировать. Её пальцы стиснули ремешок сумки так сильно, что побелели костяшки, и я заметил, как они слегка дрожат — мелко, нервно, возбуждённо. Она делала вид, что ничего не произошло. Выпрямила спину, провела рукой по волосам, прикусила губу — ту самую, которую я разглядывал весь день, представляя, как она будет выглядеть за секунду до поцелуя, когда дыхание уже сбито, а глаза закрыты. Но было поздно. Я уже всё понял. Её тело сказало мне то, что она пыталась скрыть. Между нами повисло тяжёлое, густое, почти осязаемое молчание. Я смотрел на неё — на этот румянец, на сжатые бёдра, на дрожащие пальцы, на её губу, которую она так и не отпустила, — и чувствовал, как жар прокатывается по моей собственной коже, спускается ниже, сжимает внутренности в тугой, ноющий узел. Потому что теперь я не мог думать ни о чём другом, кроме того, как бы я сам хотел прижать её вот так же — к стене, к себе, к этой чёртовой стойке с рекламой кокосовой воды, — чтобы она запрокинула голову и выдохнула мне в рот, чтобы её пальцы вцепились в мою футболку, чтобы я почувствовал её дрожь не на расстоянии, а в своих руках, прижавшись бёдрами к её бёдрам, чувствуя, как её тело реагирует на каждое моё движение так же откровенно, как у той девушки. Я сглотнул. Горло пересохло окончательно, и я понял, что сейчас самое главное — не смотреть на неё. Потому что если я посмотрю ещё раз, я сделаю что-то, что нельзя будет объяснить ни кофе, ни усталостью, ни этим дурацким воздухом в аэропорту, который вдруг стал каким-то слишком тёплым и слишком плотным. — Может, присядем? — спросил я, кивая в сторону свободных кресел подальше от этой парочки, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но услышал собственную хрипоту и понял, что провалился. — Там место есть. Подальше от этой… ну, от окна. Она кивнула, не поднимая глаз, и пошла вперёд, а я потащил чемоданы, чувствуя, как ручки плавятся в моих ладонях, и всё, о чём я мог думать — это её бёдра, которые она сжимала, и её губы, которые она прикусывала, и то, что эти две недели будут адом. Сладким, мучительным, влажным адом, из которого я, кажется, не хотел выбираться. Мы сели. Я старался не смотреть в ту сторону, но картинка уже врезалась в память — эти две фигуры у окна, их сплетённые тела, их стоны, которые я, блин, слышал, даже когда закрыл глаза. И её реакция — этот лёгкий стыдливый румянец, эта попытка скрыть своё смущение, эти сжатые бёдра — заводила меня гораздо сильнее, чем сама целующаяся пара. Потому что она была здесь. Рядом. И я знал, что весь полёт буду ловить себя на мысли, как бы я хотел оказаться на месте того парня, а её — на месте той девушки, чтобы она стонала мне в губы, чтобы её пальцы вцепились в мои волосы, чтобы я чувствовал, как её сердце колотится о мою грудную клетку. — Холодно? — спросил я, заметив, как она поёжилась — скорее от нервов, чем от температуры, потому что в аэропорту было жарко, душно, пахло тысячами людей и их ожиданиями. Глупый вопрос. Но мне нужно было сказать хоть что-то, чтобы разорвать эту тишину, которая стала почти неприличной — слишком интимной для двух человек, которые только договорились притворяться. — Немного, — ответила она тихо, не поднимая глаз, и её голос прозвучал так, будто она пробежала километр — с хрипотцой, с придыханием, от которого у меня внутри всё перевернулось. Я ничего не сказал. Просто снял свою толстовку — мягкий серый худи, в котором я ходил дома, потому что на работу надевал более строгие вещи, — и молча протянул ей. Она подняла взгляд — удивлённый, благодарный, смущённый, — и в этом взгляде было столько всего, что я на секунду забыл, как дышать. Она взяла толстовку. Наши пальцы снова встретились на секунду — её пальцы были горячими, влажными от волнения, и это короткое касание ударило меня сильнее, чем любое прикосновение за последние годы. «Отлично, Гаррет, — подумал я, отворачиваясь и глядя в окно на взлетающие самолёты, чувствуя, как мои уши горят, а внутри всё гудит от напряжения. — Ты приехал в аэропорт с девушкой, которая за последние полгода стала единственным человеком, о ком ты думаешь больше, чем о работе. Ты уговорил её лететь на Бали, чтобы притворяться твоей девушкой. Ты только что уставился на парочку, которая целуется, как в последний раз, и представил себя на их месте. А теперь ты дал ей свою кофту, потому что ей "немного холодно". Надень свои очки, закрой глаза и думай о документах. О налогах. О чём угодно, только не о её губах».