Сеанс Томления

**От лица Ханны** Я надела его толстовку, и это было ошибкой. Потому что внутри неё до сих пор хранилось его тепло, и запах — древесный, терпкий, с лёгкой ноткой табака, — и теперь этот запах окружил меня со всех сторон, залез под кожу, опустился в лёгкие, и каждый вдох был как глоток чего-то запретного. Ткань была мягкой, большой — его руки явно длиннее моих, рукава свисали, и я чувствовала себя маленькой девочкой, которая надела папину кофту, только папа никогда не пах так, от чего у меня внутри всё переворачивалось, а живот сжимался в тугой, горячий узел. Я сунула руки в карманы, чтобы не думать о том, как его пальцы касались моих, когда он протягивал эту толстовку, и наткнулась на что-то — маленький прямоугольный предмет, зажигалку. Обычную, дешёвую, пластиковую. Я почему-то представила, как он держит её в руке, как крутит между пальцами, когда задумался, и от этой простой, будничной картинки у меня внутри стало ещё жарче. В этот момент по всему залу ожидания разнёсся голос диктора — наш рейс объявляли на посадку, и я выдохнула с облегчением, потому что сидеть рядом с ним в этой тишине, когда между нами висело то самое напряжение, которое можно было резать ножом, становилось невыносимо. — Пошли, — сказал Гаррет, вставая и протягивая мне руку, чтобы помочь подняться. Я не взяла её. И он не настаивал. Просто подождал, пока я встану сама, и двинулся вперёд, толкая перед собой две ручные клади — свою и мою. Я шла следом, чувствуя себя маленькой и защищённой в его огромной толстовке, и ненавидела себя за это чувство, потому что защищённость была иллюзией, мы просто двое людей, которые договорились помочь друг другу, и ничего больше. В очереди к выходу на посадку было тесно. Люди толкались, переговаривались, кто-то смеялся, кто-то ругался, а я стояла так близко к Гаррету, что видела каждую складочку на его футболке, слышала, как он дышит — спокойно, ровно, в отличие от меня, у которой сердце колотилось где-то в горле. Кто-то толкнул меня сзади, и я невольно шагнула вперёд, почти прижавшись к его спине. Он напрягся — я почувствовала это, потому что мои пальцы упёрлись ему в поясницу, и он замер на секунду. — Держись ближе, — сказал он, не оборачиваясь, и мне показалось, что в его голосе промелькнуло что-то, чего я не смогла определить. — Толпа не жалеет. Я не ответила. Я просто стояла, чувствуя тепло его тела через ткань его же толстовки, которая была на мне, и это было странно — его тепло снаружи и внутри одновременно. Мы начали подниматься по телетрапу. Я шла за ним, смотрела на его затылок, на плечи, которые перекрывали мне обзор, и в какой-то момент он обернулся, проверяя, не отстала ли я. Наши глаза встретились, и в его взгляде было что-то такое, от чего я споткнулась — буквально, на ровном месте, зацепилась носком кроссовка за стык между секциями трапа. Он поймал меня за локоть. Снова. Как в тот первый раз, в кабинете психолога, когда я влетела с криком и чуть не убилась об его порог. Та же рука. Те же пальцы, сжимающие мою кожу. То же тепло, которое пронзило меня от локтя до кончиков пальцев. — Осторожнее, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом, и я почувствовала его дыхание на своей щеке. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и он отпустил меня. Не сразу. Позволил себе эту лишнюю секунду, когда его пальцы всё ещё лежали на моём локте, и я чувствовала, как моё сердце колотится об эту его руку, как кровь приливает к щекам, как внутри меня всё сжимается и разжимается в каком-то бешеном, пугающем ритме. — Спасибо, — выдавила я, когда он наконец убрал руку, и мой голос прозвучал так, будто я только что проснулась — хрипло, сонно, неправильно. Мы вошли в самолёт. Я сразу поняла, что это будет долгий полёт. Очень долгий. И очень жаркий. Гаррет пропустил меня вперёд к нашим местам, и я села к иллюминатору, потому что он сказал «тебе лучше видно», хотя я не просила. Он сел рядом — так близко, что наши локти почти касались, и я чувствовала, как от него исходит этот дурацкий магнетизм, который делал каждый вдох слишком личным. — Пристегнись, — сказал он, и я послушно потянулась за ремнём, но мои пальцы дрожали, и я никак не могла защёлкнуть пряжку. Он заметил. Конечно, заметил. Гаррет всё замечал. — Дай сюда, — тихо сказал он, протянул руку и одним движением застегнул мой ремень. Его пальцы скользнули по моему животу — случайно, наверное, — и я почувствовала, как мышцы напряглись под тканью его толстовки. «Две недели, — подумала я, отворачиваясь к иллюминатору и глядя на крыло самолёта, которое уже покрылось рябью от работающих двигателей. — Две недели этого. Я не выживу». Самолёт начал выруливать на взлётную полосу, и я закрыла глаза, чувствуя, как внутри меня всё гудит от напряжения, от желания, от страха — перемешанных в один густой, липкий коктейль, который невозможно было ни выпить, ни выплюнуть.