Сеанс Томления

От лица Ханны Самолёт набрал высоту, и за иллюминатором вместо бетонных плит аэропорта появились облака — белые, пушистые, совершенно безмятежные, в отличие от меня, у которой внутри всё ещё гудело от его прикосновения и этого короткого, случайного скольжения пальцев по моему животу. Я сидела, уставившись в окно, но ничего не видела, потому что все мои мысли были заняты одним — как успокоить это чёртово сердце, которое колотилось так, будто я не в самолёте, а бегу марафон. Но тишина начала давить. Мы оба молчали, и это молчание было слишком плотным, слишком напряжённым, слишком похожим на то, что было в зале ожидания после той парочки. Мне нужно было что-то сказать. Что угодно. Лишь бы заполнить эту пустоту, которая гудела между нами. — А на Бали сейчас сезон дождей? — спросила я, поворачиваясь к нему. Гаррет моргнул, будто не ожидал, что я заговорю. — Нет, сезон дождей зимой. Сейчас сухой сезон. — А там правда так жарко, как говорят? — спросила я, чувствуя, как слова вылетают слишком быстро, одно за другим, будто я боялась, что если сделаю паузу, то не смогу продолжать. — Да, жарко. — А отели там прямо на пляже или нужно куда-то ехать? — На пляже. — А еда там острая? Говорят, индонезийская кухня очень острая. — Острая, — терпеливо отвечал он, и я видела, как уголок его губ дёргается, будто он сдерживает улыбку. — А там есть какие-то дикие животные? Обезьяны? Говорят, на Бали много обезьян. Они опасные? — Ханна, — сказал он тихо, и в его голосе промелькнуло что-то, чего я не смогла определить. — А валюта там какая? Нам нужно будет менять деньги или можно расплачиваться картой? А розетки там такие же или нужен переходник? А… Я не успела договорить, потому что он поднёс палец к моим губам. Я замолчала. Моментально. Будто кто-то нажал на кнопку паузы. Его палец лежал на моих губах — лёгкий, почти невесомый, но я чувствовала его кожу, его тепло, его текстуру. Я перестала дышать. Внутри меня всё оборвалось и замерло, а потом ударило током — от губ по всему телу, до самых кончиков пальцев, до пяток, до того места в животе, которое уже начало привыкать к тому, чтобы сжиматься от него. — Шшш, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом, и я почувствовала его дыхание на своём лице. — Ты слишком много вопросов задаёшь. Дай мне тоже немного тишины. Он убрал палец. Обычный, невинный жест. Друг и подруга так делают. Мама с ребёнком. Коллеги, когда кто-то слишком громко говорит. Ничего особенного. А я сидела, вжавшись в кресло, чувствуя, как мои щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, как там, где только что были его пальцы, осталось жжение — лёгкое, горячее, почти болезненное. Мои губы всё ещё помнили его прикосновение, и я не могла заставить их забыть, сколько бы ни облизывала их пересохшим языком. Он как ни в чём не бывало полез в свой рюкзак, достал оттуда стимдек — чёрную, слегка потёртую на углах портативную консоль, — и начал разбираться с наушниками. Я смотрела на него, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Он просто переключился. Будто ничего не произошло. Будто только что не заставлял моё сердце пропустить три удара подряд одним касанием. — Ты сейчас будешь играть? — спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовалась им несколько часов. — Да, — он поднял на меня глаза, и в них мелькнула эта лёгкая, опасная усмешка. — А что, хочешь посмотреть? Или у тебя есть ещё вопросы про обезьян? Он помнил. Он запомнил про обезьян. И теперь смотрел на меня так, будто я была самым забавным существом на свете, и я не знала, что меня заводило больше — его палец на моих губах или эта усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Нет, — сказала я, отворачиваясь к окну и чувствуя, как уши горят. — Играй. Я помолчу. Через минуту я всё равно спросила, во что он играет. Перелёт оказался бесконечным. Часы тянулись как резиновые, и я уже в третий раз перечитала один и тот же абзац в своей книге — какой-то детектив, который я купила в дьюти-фри, потому что нужно было чем-то занять руки и голову, но мысли постоянно ускользали куда-то не туда, натыкаясь на него, на его профиль, на его пальцы, которые лежали на стимдеке, на его губы, которые иногда шевелились, когда он слишком увлекался игрой. Я сидела, прижимаясь плечом к иллюминатору, стараясь не касаться его локтя, который то и дело вторгался на мою территорию — сначала случайно, когда он потянулся за наушниками, потом снова, когда переключал позу, а потом он вообще перестал обращать внимание на мои границы и просто сидел, расслабленно развалившись в кресле, и его локоть касался моего бока каждый раз, когда он наклонялся в мою сторону. Я старалась не дышать. Не реагировать. Не думать о том, как тепло его руки через ткань его же толстовки, которую я так и не сняла, потому что в самолёте было холодно, и потому что мне нравился его запах, и я ненавидела себя за это признание, даже мысленное. Он иногда отвлекал меня — не специально, нет. Просто его локоть упирался мне в ребро, и я вздрагивала, выныривая из текста, который не шёл, поднимала глаза и видела его сосредоточенное лицо, нахмуренные брови, чуть прикушенную губу. А один раз он вообще повернулся ко мне и спросил, не хочу ли я воды, и я ответила «да», хотя не хотела, просто чтобы он не замолчал, чтобы этот звук его голоса остался со мной ещё немного. А потом мне стало интересно. По-настоящему. Потому что он играл уже часа два, и его лицо менялось — то расслабленное, то напряжённое, то с лёгкой улыбкой, то с прищуром, и я смотрела на экран стимдека из-под ресниц, пытаясь разглядеть, что же там происходит, что заставляет его так замереть на несколько секунд, а потом резко выдохнуть. — А во что ты играешь? — спросила я, наклоняясь чуть ближе, чтобы заглянуть в экран. Он повернул ко мне консоль, и я увидела тёмный коридор, тусклый свет, какие-то тени на стенах. — Хоррор, — ответил он, и в его голосе промелькнуло что-то вроде лёгкого предупреждения. — Ты не боишься? — Нет, — соврала я, потому что я боялась всего, что связано с хоррорами, с детства не могла смотреть даже рекламу фильмов ужасов, но сейчас, под его взглядом, мне хотелось казаться смелой, взрослой, невозмутимой. Я смотрела в экран, и в какой-то момент из темноты выпрыгнуло что-то — лицо, искажённое гримасой, с огромными глазами и разинутым ртом, — и одновременно раздался резкий, пронзительный звук, от которого у меня внутри всё оборвалось. Я вздрогнула. Всем телом. Так сильно, что книга вылетела из рук и упала на пол, а я, сама не понимая что делаю, вцепилась в его руку — выше локтя, туда, где мышца напряглась от неожиданности, и сжала так сильно, будто от этого зависела моя жизнь. Его рука была горячей. Твёрдой. Я чувствовала биение пульса под пальцами — ровное, спокойное, в отличие от моего, которое скакало как бешеное. — Ханна, — он не двигался. Не отодвигал руку. Просто смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, усмешка, что-то ещё, чему я не хотела давать название, потому что оно было опасным. — Ты в порядке? — Да, — выдохнула я, но не отпустила его руку. Не могла. Мои пальцы будто прилипли к его коже, будто нашли то, что искали всё это время, и не собирались отпускать просто так. — Я просто… испугалась. — Я заметил, — сказал он, и его голос был низким, чуть хриплым, и он всё ещё не убирал руку, давая мне возможность сделать это самой. — Хочешь, выключу? — Нет, — ответила я, хотя хотела. Очень хотела. Но я не хотела выглядеть слабой, не хотела, чтобы он думал, что я боюсь каких-то дурацких пиксельных монстров, когда на самом деле боялась только одного — того, что он почувствует, как дрожат мои пальцы на его руке. Я отпустила его руку. Не сразу. Позволила себе эту лишнюю секунду, когда мои пальцы скользнули по его предплечью, чувствуя каждую неровность кожи, каждую мышцу под ней. Он ничего не сказал. Просто поднял стимдек и продолжил играть, будто ничего не произошло. Но я заметила, как его дыхание изменилось — стало чуть глубже, чуть чаще. И как он смотрел на экран, но не видел его, потому что его взгляд был устремлён куда-то внутрь, туда, где, возможно, было так же шумно, как у меня в голове. Я подняла книгу с пола, открыла на той же странице и поняла, что не прочитаю ни слова до самой посадки. Потому что всё моё внимание было приковано к его руке, лежащей на подлокотнике в трёх сантиметрах от моей, и к тому, как сильно я хотела коснуться её снова.