Сеанс Томления

После ужина в салоне стало чуть тише. Свет притушили, оставив только мягкие жёлтые лампочки над проходом. Большинство пассажиров уже дремали или смотрели фильмы в наушниках. Где-то впереди тихо плакал ребёнок, а стюардесса всё ещё ходила между рядами, собирая подносы. Я сидела, вжавшись в своё кресло, и пыталась сделать вид, что меня здесь вообще нет. Я сидела, притворяясь спящей, но каждую клеточку тела прожигал его взгляд, который я физически чувствовала даже сквозь закрытые веки. Сердце колотилось где-то в горле, а щёки до сих пор горели после той дурацкой крошки, после его пальцев, которые почти коснулись моих губ, после того, как он сказал «использовала бы меня ещё раз — я не против». Что это вообще было? Шутка? Намёк? Или он просто решил меня добить? Я слышала, как он вздохнул, как зашуршал чем-то, как откинулся на спинку кресла. Тишина между нами стала какой-то нервной, будто мы оба ждали, кто первый её нарушит, но никто не решался. За иллюминатором давно стемнело, только изредка мигали красные огоньки на крыле самолёта. В салоне приглушили свет, и люди вокруг спали — кто с открытым ртом, кто уткнувшись в подголовник, кто поджав ноги по-турецки. Какая-то девушка через проход надела маску для сна с надписью «Don't talk to me», и я ей завидовала белой завистью. Гаррет потянулся, и я почувствовала, как его локоть снова коснулся моего бока. — Слушай, — сказал он тихо, чтобы не разбудить соседей. — А ты вообще любишь путешествовать? Или первый раз так далеко летишь? Я открыла глаза. Не хотелось, но притворяться дальше было глупо — он же видел, что я не сплю. — Первый раз за пределами страны, если честно, — ответила я, поворачивая голову к нему, но стараясь смотреть куда-то в район его плеча, а не в глаза. — До этого максимум — соседний город на электричке. — Серьёзно? — в его голосе промелькнуло что-то похожее на удивление. — И как тебе? Летать не страшно? — Нормально, — я пожала плечами. — Просто долго и скучно. Я думала, будут турбулентности, фильмы ужасов про самолёты, знаешь… А тут просто летим себе и летим. Он тихо рассмеялся — низко, почти беззвучно, но я почувствовала вибрацию. — Турбулентности ещё могут быть, — сказал он. — И фильмы ужасов про самолёты я тебе на обратном пути включу. Для разнообразия. — Не надо, — ответила я быстро. — Мне и хоррора на стимдеке хватило. Он усмехнулся, и я краем глаза заметила, как он снова достал ту самую консоль. — А у тебя есть хобби, кроме писательства и ромкомов? — спросил он, переключая что-то на экране. — Чем занимаешься, когда не сдаёшь экзамены? Я задумалась. Вопрос был простым, но почему-то ответить сразу не получилось. Потому что всё, что я делала в последние полгода — это училась, писала, проваливала рецензии, ходила к Анне и думала о том, как всё это надоело. — Рисую иногда, — сказала я наконец. — Но так, для себя. Просто скетчи. Ничего серьёзного. — Покажешь как-нибудь? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, только искреннее любопытство. — Может быть, — ответила я неопределённо, хотя внутри что-то кольнуло — он правда хотел увидеть? Или просто вежливость? Мы замолчали. В салоне снова объявили что-то по громкой связи — про высоту, про температуру за бортом, про то, что можно снять ремни. Мимо прошла стюардесса с пакетом для мусора, и Гаррет аккуратно сложил наши пустые подносы и протянул ей. Я смотрела, как его пальцы сжимают пластик, и думала о том, какие у него аккуратные, сильные руки. — А ты? — спросила я, чтобы нарушить тишину. — Чем занимаешься, когда не работаешь и не подменяешь психологов? Он сделал паузу, будто обдумывал ответ. — Играю в игры, — сказал он, кивнув на стимдек. — Смотрю сериалы. Иногда готовлю. Недавно освоил лазанью. — Лазанью? — я не удержалась от улыбки. — Это звучит почти по-взрослому. — Почти, — согласился он с лёгкой усмешкой. — Потому что фарш у меня всё равно покупной, а соус из банки. Так что до шеф-повара мне далеко. Я тихо засмеялась, и этот смех прозвучал как-то легко, по-настоящему, без той защиты, которую я обычно надевала при разговоре с ним. — Лазанья — это круто, — сказала я. — Я только макароны с сыром умею. — Макароны с сыром — это база, — ответил он серьёзно, но в глазах плясали чертики. — На макаронах с сыром держится вся современная цивилизация. Я снова улыбнулась, и мы замолчали, но молчание было уже не таким напряжённым — скорее уютным, как тёплое одеяло. За окном проплывали облака, подсвеченные луной. Где-то внизу, наверное, был океан, но я его не видела — только темноту и изредка звёзды, которые казались слишком близкими. Самолёт слегка тряхнуло — небольшая ямка, — и я инстинктивно схватилась за подлокотник, задев его руку. Он не отдёрнул. И я не отдёрнула. Так и сидели, касаясь мизинцами, и это случайное прикосновение казалось более интимным, чем всё, что было до этого. — Скоро посадка? — спросила я, чтобы хоть что-то сказать. — Часа через два, — ответил он, не глядя на часы, а просто так. — Можешь ещё поспать. — Не хочу спать, — ответила я и поняла, что это правда. Я не хотела спать. Я хотела сидеть вот так, чувствовать его пальцы рядом, слушать его голос и смотреть на звёзды за иллюминатором, которых никогда не видела из города. — Тогда, — он повернулся ко мне, и я почувствовала его дыхание на своей щеке, — расскажи что-нибудь ещё. Про скетчи. Про макароны. Про что хочешь. Я открыла рот, чтобы сказать, что не умею говорить о себе, но вдруг заметила, что на спинке кресла передо мной кто-то нарисовал смайлик шариковой ручкой — рожицу с высунутым языком. И это было так нелепо, так по-детски, что я ткнула пальцем в рисунок. — Смотри, — сказала я. — Кто-то заскучал ещё сильнее нас. Он наклонился, и его плечо прижалось к моему, и я почувствовала, как он рассматривает того нарисованного человечка. — Милота, — сказал он. — Но наш полёт был бы веселее, если бы мы тоже взяли ручку. — У меня есть, — сказала я и полезла в свою сумку, доставая чёрный перманентный маркер, которым обычно подписывала конспекты. — Держи. Гарет взял маркер, покрутил его в длинных пальцах, и в его глазах зажёгся какой-то опасный, мальчишеский блеск. От этого взгляда у меня внутри всё странно сжалось. — А давай в чепуху, — предложил он низким голосом. — Знаешь такую игру? Один пишет начало, заворачивает, второй продолжает. Получается полная дичь, но очень смешно. — Знаю, — ответила я, чувствуя, как уголки губ сами собой поднимаются. — В школе мы в неё рубились на переменах. — Отлично. Тогда начинай ты, — он вырвал чистый лист из блокнота и протянул мне. Я взяла маркер, подумала секунду и написала первое, что пришло в голову: «Самое странное, что я когда-либо ела в самолёте — это…» Завернула бумагу и отдала ему. Он прочитал, усмехнулся и быстро дописал. Когда я развернула листок, то не смогла сдержать тихий смешок. «...сэндвич с арахисовой пастой и солёным огурцом. Только не спрашивай, зачем я это заказал.» — Боже, — выдохнула я, качая головой. — Твоя очередь, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая хрипотца, от которой по моей коже всегда пробегали мурашки. Я написала следующую строчку: «Стюардесса посмотрела на него с таким лицом, будто он…» Завернула. Он взял листок, и наши пальцы на секунду соприкоснулись. Я быстро отдёрнула руку. Он дописал и вернул. Я развернула: «...только что попросил почистить ему обувь посреди сильной турбулентности.» Я тихо фыркнула. Он заметил и улыбнулся — медленно, опасно, так, что у меня в животе стало горячо. Мы продолжали. Листок переходил из рук в руки, и каждая новая строчка была глупее предыдущей. Про пассажира, который пытался вязать шарф во время взлёта. Про мужчину, который уверял всех, что его чемодан умеет материться. Про женщину, которая искала своего кота в багажном отделении. Мы передавали бумагу, сдерживая смех, иногда касаясь пальцами, и с каждым разом напряжение между нами становилось всё гуще. В какой-то момент Гарет поднял на меня глаза, и его взгляд задержался на моих губах чуть дольше, чем следовало. — У тебя очень дурацкое чувство юмора, — сказал он тихо, но в голосе было что-то тёплое, почти ласковое. — У тебя не лучше, — ответила я, но улыбка уже не хотела уходить с моего лица. Он откинулся на спинку кресла, но продолжал смотреть на меня. Между нами, в этом полутёмном салоне, где большинство пассажиров уже спали, повисло что-то густое, электрическое. Каждый раз, когда наши пальцы случайно соприкасались при передаче листка, по моей коже пробегал ток.