Сеанс Томления

После ужина в салоне стало заметно тише. Свет притушили, оставив только мягкие жёлтые лампочки над проходом, от которых всё вокруг купалось в тёплом золотистом полумраке. Большинство пассажиров уже спали: кто-то тихо посапывал, кто-то уткнулся в подголовник, кто-то надел маску для сна. Только низкий, постоянный гул двигателей и редкие голубые вспышки от экранов нарушали эту сонную тишину. Я сидела, вжавшись в кресло, и пыталась не думать о том, насколько близко ко мне находится Гарет. Но это было невозможно. Его тепло пробивалось даже сквозь пространство между нами, а запах — древесный, тёплый, с едва уловимой ноткой чистой мужской кожи — окружал меня, проникал под кожу, заставляя дышать чаще. Он вдруг повернулся. Его плечо слегка коснулось моего, и от этого случайного контакта по моей руке пробежал электрический разряд. — Не спишь? — спросил он тихо, почти интимно. — Нет, — ответила я, не открывая глаз. Будто услышав нас, самолёт резко провалился вниз. Меня подбросило в кресле, желудок подскочил к горлу. Я инстинктивно вцепилась в подлокотник, но Гарет был быстрее — его большая горячая ладонь накрыла мою руку, крепко, уверенно, не давая отстраниться. — Держись, — сказал он низко, прямо у моего уха. Его дыхание обожгло кожу. Самолёт тряхнуло ещё сильнее. Меня качнуло в его сторону, и он мгновенно обхватил меня за плечо, прижимая к себе. Его грудь была твёрдой, горячей, и я чувствовала, как его мышцы напрягаются каждый раз, когда самолёт проваливался. От него исходило такое густое, обволакивающее тепло, что у меня закружилась голова. — Дыши, — прошептал он мне в волосы. — Не задерживай дыхание. Я послушалась. Его голос был низким, чуть хриплым, и от него по позвоночнику пробегали горячие мурашки. Каждый толчок самолёта бросал меня ближе к нему. Я чувствовала, как его рука лежит у меня на плече — тяжёлая, сильная, как он слегка поглаживает большим пальцем мою кожу сквозь ткань толстовки. От этих едва заметных движений у меня пересыхало во рту, а низ живота наполнялся тягучим, сладким жаром. Турбулентность продолжалась несколько минут, но эти минуты растянулись в целую вечность. Я сидела, прижатая к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — сильно, ровно, совсем рядом с моим. Его запах окружал меня полностью. Тепло его тела проникало сквозь одежду, обжигало кожу. Я чувствовала каждый вдох, которым он дышал мне в волосы, каждое движение его пальцев на моём плече. Когда тряска наконец начала утихать, я не сразу отодвинулась. Он тоже не спешил убирать руку. Мы ещё несколько долгих секунд сидели так — близко, почти обнявшись, в полутёмном салоне, где почти все уже спали. Его ладонь всё ещё лежала на моём плече, большой палец медленно водил по ткани, словно успокаивая. Или удерживая. — Спасибо, — выдохнула я наконец, отстраняясь. — Не за что, — ответил он хрипло. — Ты хорошо держалась. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, пытаясь прийти в себя. Но тело всё ещё гудело. Кожа в тех местах, где он меня касался, горела. Сердце продолжало биться часто и тяжело. Гарет тоже откинулся назад, но я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, тёмный, обжигающий. Через минуту он тихо спросил: — Хочешь воды? Я кивнула. Он подозвал стюардессу, взял две бутылки, открыл мою и протянул мне. Когда я брала бутылку, наши пальцы снова встретились. Я быстро отдёрнула руку, но поздно — жар от его прикосновения уже растёкся по венам. Мы пили воду в тишине. Самолёт летел ровно, только иногда слегка покачиваясь. Я смотрела в иллюминатор на редкие огоньки далеко внизу, но всё время чувствовала его присутствие рядом — как тепло, как давление, как магнетизм, от которого невозможно было оторваться. В салоне давно притушили свет, оставив только мягкие желтоватые лампочки над проходом, и в этом тёплом полумраке всё вокруг, спящие пассажиры, укрытые пледами, наклонённые головы в масках для сна, тихий монотонный гул двигателей, казалось каким то зыбким, нереальным, будто мы плыли не в самолёте, а в огромном светящемся коконе, отрезанном от всего мира. Я сидела, вжавшись в кресло, и чувствовала, как его плечо почти касается моего, как это тепло, его тепло, пробирается сквозь разделяющее нас пространство и заставляет мою кожу покрываться мурашками, которые я никак не могу унять. Он допил свою воду, поставил бутылку в подстаканник на откидном столике и откинулся назад, закрыв глаза, но я знала, что он не спит, потому что его дыхание было слишком ровным, слишком контролируемым, чтобы быть настоящим, и потому что между нами продолжало висеть то самое напряжение, которое не исчезало, даже когда мы молчали и смотрели в разные стороны. Я смотрела на его профиль, на твёрдую линию челюсти, на чуть приоткрытые губы, на длинные ресницы, которые отбрасывали тень на его щёки при тусклом свете, и чувствовала, как внутри меня снова разливается этот тягучий, горячий жар, от которого хочется то ли пить воду, то ли наоборот закрыть глаза и провалиться в сон, только бы не видеть его таким близким. Но вода уже была выпита, сон не шёл, и вдруг я осознала, что мне нужно в туалет, по настоящему настойчиво, так что дальше терпеть уже не было сил. Я отстегнула ремень безопасности, стараясь делать это как можно тише, чтобы не разбудить его, хотя он и так не спал, и осторожно приподнялась в кресле, собираясь протиснуться в проход между своим сиденьем и его коленями. И в этот самый момент самолёт резко тряхануло. Меня бросило вперёд, ноги подкосились, я потеряла равновесие и, не успев даже вскрикнуть, плюхнулась прямо на его колени всем телом, тяжело, неловко, так что моя грудь прижалась к его груди, а лицо оказалось в каких то нескольких сантиметрах от его лица, и я почувствовала его дыхание на своих губах, тёплое, с лёгким привкусом кофе, от которого у меня мгновенно закружилась голова. Он инстинктивно обхватил меня за талию сильными, горячими руками, чуть сжал, якобы чтобы я не упала, но от этого движения у меня по всему телу пробежало стадо мурашек: сначала они обожгли холодом, а в следующую секунду бросили в такой жар, что я почувствовала, как плавится кожа под тканью толстовки, как щёки заливаются густым, глубоким румянцем, который он, наверное, видел даже в этом приглушённом свете. Я чувствовала его пальцы на своей талии, они лежали чуть ниже рёбер, там, где ткань моей футболки была самой тонкой, и от их тяжести у меня перехватывало дыхание, а низ живота наполнялся тягучим, сладким теплом, которого я не испытывала никогда раньше. Его грудь была твёрдой, горячей, и я ощущала, как под тканью его рубашки напрягаются мышцы, как бьётся его сердце, сильно, ровно, почти в унисон с моим собственным, которое колотилось где то в горле. Я очнулась от его запаха, от его тепла, от того, как его большие пальцы чуть заметно водили по моей коже через ткань, словно успокаивая, или удерживая, или пробуя на ощупь, и резко оттолкнулась, вставая на ноги, которые всё ещё дрожали от этого короткого, случайного падения. Я сделала вид, что ничего не произошло, что я просто потеряла равновесие, что это было обычное неловкое движение, которое случается с каждым в турбулентность, но моё дыхание осталось сбитым, пульс учащённым, а по коже всё ещё бегали те самые мурашки, которые никак не хотели уходить, будто застряли где то под кожей и теперь жгли её изнутри. — Извините, — выдавила я, не глядя на него, и быстро протиснулась в проход, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый, тёмный, обжигающий, провожает меня до самой двери туалета.