Сеанс Томления

Я стояла в тесной туалетной кабинке, прижимаясь спиной к холодной пластиковой стене, и пыталась привести дыхание в порядок, но оно никак не слушалось, всё ещё сбитое после того, как я буквально упала ему на колени, а его руки обхватили мою талию и прожгли насквозь через два слоя ткани. Я открыла кран с ледяной водой, подставила ладони под шипящую, обжигающе холодную струю и плеснула себе в лицо, потом ещё раз и ещё, пока щёки перестали гореть, а в висках чуть утих этот бешеный пульс, который колотился там всю дорогу. Вода стекала по подбородку, капала на воротник толстовки, его толстовки, которая всё ещё пахла им, и от этого запаха у меня снова перехватывало дыхание, сколько бы я ни умывалась холодной водой. Вытерев лицо бумажным полотенцем, посмотрела на себя в маленькое запотевшее зеркало и увидела там растерянную, раскрасневшуюся девушку с припухшими после сна губами и мокрыми ресницами, которая совершенно не понимала, как ей теперь возвращаться на своё место и сидеть рядом с ним, делая вид, что ничего не случилось, что его пальцы не сжимали её талию, что его дыхание не обжигало губы. В этот момент по салону разнёсся ровный, спокойный голос командира корабля, который объявил, что мы начинаем снижение и через примерно двадцать минут приземлимся в международном аэропорту Денпасар на Бали, и я поняла, что тянуть больше нельзя, что нужно выходить, возвращаться на своё место и как то пережить эти последние минуты полёта рядом с ним, а потом уже, на земле, в толпе пассажиров, можно будет выдохнуть и сделать вид, что ничего особенного не произошло. Я открыла дверь и вышла в проход, чувствуя, как влажные пряди волос прилипли к вискам, как вода всё ещё капает с кончиков волос на плечи, и пошла к своему креслу, стараясь не смотреть на него, но боковым зрением заметила, что он сидит спокойно, расслабленно, положив руку на подлокотник, и его поза не выражала ничего, кроме лёгкого, почти скучающего ожидания. Он поднял на меня глаза, когда я подошла, и я увидела, как его взгляд скользнул по моему мокрому лицу, по влажным волосам, по пятнам воды на воротнике толстовки, и уголок его губ чуть дёрнулся, будто он хотел улыбнуться, но сдержался. — Скоро приземляемся, минут через пятнадцать — сказал он тем самым спокойным, будничным тоном, будто мы обсуждали погоду или время прилёта, а не то, что я только что сидела на его коленях. — Садись, Ханна. Я села, чувствуя, как мои бёдра сжались, когда я опустилась в кресло, и как он сразу же чуть отодвинулся, пропуская меня к иллюминатору, и его голос стал чуть мягче, когда он добавил: — Скоро будет видно как мы заходим на посадку. Только поаккуратнее, Ханна, а то опять упадешь, а я уже не смогу гарантировать, что поймаю. Он сказал это с лёгкой, почти неуловимой усмешкой, и я почувствовала, как мои щёки, которые я только что отмыла ледяной водой, снова вспыхивают этим дурацким, предательским румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо, пока я нахожусь рядом с ним. — Я в порядке, — ответила я, отворачиваясь к окну и делая вид, что меня очень интересуют облака, которые проплывали где то далеко внизу, уже подсвеченные розоватым светом начинающегося рассвета. Я смотрела в иллюминатор, он, кажется, смотрел куда то вперёд, и мы сидели так некоторое время в тишине, которую не хотелось нарушать, потому что она была не неловкой, а скорее какой то спокойной, уютной, будто мы уже давно привыкли друг к другу и нам не обязательно было заполнять каждую паузу словами. Самолёт слегка покачивался, проходя сквозь лёгкую облачность, за окном иногда мелькали крылья, подсвеченные сигнальными огнями, и я думала о том, что через несколько минут мы окажемся на земле, на острове, где всё будет по другому, и этот полёт, эти его касания, этот его голос останутся где то там, в небе, а здесь начнётся что то новое, чего я пока не могла себе представить. Резко, без всякого предупреждения, он повернулся ко мне, и я почувствовала, как его пальцы коснулись моего лица и легко, почти невесомо, убрали влажную прядь волос, которая прилипла к моей щеке после умывания. Я замерла почти перестав дышать.. Его пальцы скользнули по моей коже, от виска к скуле, задержались на секунду у уголка губ, и я почувствовала, как от этого короткого, случайного касания по всему моему телу пробежал электрический разряд, от которого волоски на руках встали дыбом, а внутри всё оборвалось и замерло. Он наклонился ближе, и его губы оказались прямо у моего уха, и я услышала его низкий, хриплый голос , почти шёпот, от которого у меня подкосились колени, хотя я сидела.... — Не дергайся... Пожалуйста. Я округлила глаза, чувствуя, как сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я боялась, он услышит этот стук даже сквозь шум двигателей. — Вы что, с ума сошли? — выдохнула я, пытаясь отодвинуться, но в кресле некуда было отодвигаться, я была зажата между ним и иллюминатором, и его пальцы всё ещё лежали на моей щеке, тёплые, сухие, чуть шершавые. Он чуть отстранился, и я увидела его спокойное лицо, но в глазах мелькнуло что то напряжённое, почти предупреждающее. — Впереди, через три ряда, мужчина в тёмно-синей рубашке, — сказал он тихо, быстро, почти не разжимая губ. — Я его знаю. Он один из организаторов, очень проницательный и очень болтливый. Если он заметит, что мы сидим раздельно, не держимся за руки, не смотримся как пара, он растрезвонит всем. Поэтому, Ханна, извини, но сейчас нам придётся немного поиграть. Он убрал руку от моего лица, и я выдохнула, не замечая, что не дышала всё это время. Его пальцы опустились на подлокотник, сжали его, и я увидела, как напряглись мышцы на его предплечье, как побелели костяшки. — Что значит «поиграть»? — спросила я, чувствуя, как в горле пересохло окончательно. Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло окончательно, а сердце колотится где-то в районе ключиц, и смотрела на его лицо, ожидая, что он скажет что-то такое, от чего мне захочется либо провалиться сквозь землю, либо обнять его, либо сделать и то и другое одновременно. Он повернулся ко мне, и его ярко голубые глаза, почти прозрачные в этом утреннем свете, который уже пробивался сквозь иллюминатор, смотрели серьёзно, но в уголках губ пряталась эта его лёгкая, опасная усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Как я тебе говорил, помнишь? — сказал он тихо, почти шёпотом, наклоняясь ближе, так что я снова почувствовала его дыхание на своей щеке. — Ничего такого. Но правдоподобно. Чтобы он поверил. Просто будь рядом и не отводи взгляд, если он посмотрит в нашу сторону. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вдруг поняла, что если мы правда хотим выглядеть как пара, то мне нужно сделать что-то естественное, что-то, что выглядит так, будто мы давно вместе и нам комфортно касаться друг друга. Я подняла руку, чувствуя, как мои пальцы дрожат, и медленно провела ладонью по его волосам от виска к затылку, через эти иссиня чёрные пряди, которые оказались мягче, чем я ожидала, и пахли чем-то древесным и терпким, от чего у меня закружилась голова. Мои пальцы скользили по его волосам, путаясь в них, и я старалась не отдёрнуть руку, хотя каждая секунда этого прикосновения была пыткой — сладкой, жгучей, невыносимой. Его голова чуть наклонилась под моей ладонью, и я почувствовала, как он выдохнул, расслабляясь, будто моё прикосновение было тем, чего он ждал, и от этого осознания у меня внутри разлился горячий, тягучий жар. Его рука поднялась к моему воротнику, и он начал аккуратно поправлять ткань блузки, которая сбилась после того, как я умывалась холодной водой и второпях застегнулась. Его пальцы скользнули по краю воротника, расправляя его, а потом задержались на открытой коже там, где заканчивалась ткань и начиналась шея, и я почувствовала, как его пальцы касаются моего ключичного углубления, и от этого лёгкого, почти случайного прикосновения по моему телу пробежала такая мощная волна мурашек, что я перестала дышать на несколько секунд. Его пальцы задержались на моей коже дольше, чем нужно было для того, чтобы поправить воротник, и я почувствовала, как там, где они касались, остаётся горячий, пульсирующий след. Я осторожно, под прикрытием столика между нами, пихнула его ногой под стулом, чтобы он понял, что я всё ещё здесь и что моё сердце колотится так, что я боюсь, он его услышит. Он чуть дёрнулся, уголок его губ поднялся выше, и он едва заметно покачал головой а его рука не убралась с моей шеи, наоборот, его большой палец провёл по коже вдоль воротника, медленно, почти лениво, и я почувствовала, как низ живота наполняется тем самым тягучим, сладким жаром, от которого хочется сжать бёдра и не двигаться, чтобы он не заметил, как сильно на меня действует. Я провела рукой по его волосам ещё раз, уже смелее, задержавшись на затылке, чувствуя, как его волосы щекочут мои пальцы, и он чуть прикрыл глаза на секунду, будто ему это нравилось, и от этого жеста у меня внутри всё сжалось в тугой, горячий узел. Где то впереди мужчина в тёмно синей рубашке обернулся, и Гаррет мгновенно изменил позу и придвинулся ближе, почти прижался плечом к моему плечу, его пальцы сжали мою ладонь под подлокотником, и я почувствовала, как его пульс бьётся в такт моему, быстро, нервно, и поняла, что он тоже не так спокоен, как хочет казаться. Я улыбнулась мужчине той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом на всякий случай, счастливой, немного смущённой, и он кивнул нам, отворачиваясь обратно. — Молодец, — прошептал Гаррет мне в волосы, и его дыхание обожгло кожу за ухом, от чего мои пальцы, лежащие на его затылке, непроизвольно сжались. Мы так и сидели с его пальцами на моей шее, моей рукой в его волосах, наши ладони были переплетены под подлокотником и я чувствовала, как с каждой секундой этого притворства границы между игрой и реальностью стираются. И наконец, когда напряжение стало почти невыносимым, когда мои колени дрожали, а низ живота горел огнём, по салону разнёсся ровный, спокойный голос командира: «Уважаемые пассажиры, мы начинаем снижение, просим всех оставаться на своих местах и пристегнуть ремни безопасности. Через несколько минут мы приземлимся в международном аэропорту Денпасар. Местное время...» Я выдохнула. Так глубоко, так шумно, будто всё это время не дышала, будто сидела под водой, затаив дыхание, и теперь наконец вынырнула на поверхность. Гаррет убрал руку с моей шеи медленно, неохотно, проведя пальцами по моей ключице на прощание, и я почувствовала, как его тепло уходит вместе с его прикосновением. — Всё, — сказал он тихо, и в его голосе мне почудилось что то похожее на сожаление. — Пронесло. Я не ответила. Я просто сидела, чувствуя, как мои щёки горят, как его пальцы всё ещё отпечатались на моей коже, как моя ладонь помнит мягкость его волос, и понимала, что притворяться перед этим мужчиной в рубашке было легче, чем притворяться перед самой собой, что я не хочу, чтобы Гаррет убирал руку.