Сеанс Томления

Сидев и смотря в спинку кресла перед собой, я пыталась привести дыхание в порядок, но оно никак не слушалось, всё ещё сбитое после этих последних десяти минут, которые растянулись в целую вечность. Я взяла себя в руки, сделала глубокий вдох и решила, что нужно сделать вид, будто для меня это обычное дело, будто касаться его волос и чувствовать его пальцы на своей шее — это то, что происходит каждый день, и ничего особенного в этом нет. Я потянулась к своей сумке, лежащей под креслом впереди, достала оттуда какие-то вещи, сложила их обратно, потом переложила снова, просто чтобы занять руки, чтобы не сидеть столбом и не думать о том, что он смотрит на меня сбоку своим тяжёлым, тёмным взглядом, от которого у меня внутри всё сжималось. Собрав свои вещи как ни в чём не бывало, застегнув молнию на сумке, поправив воротник толстовки, которая всё ещё пахла им, я откинулась на спинку кресла, закрывая глаза и делая вид, что меня очень интересует то, как самолёт заходит на посадку, как вибрируют стёкла в иллюминаторе, как где-то внизу уже виднеются огни взлётной полосы. Самолёт коснулся земли, мягко, почти незаметно, только лёгкий толчок прошёл по креслам, и двигатели заревели громче, выходя на реверс. Я смотрела в окно, как мимо пролетают мокрые плиты бетона, как брызги воды поднимаются из-под колёс, и чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает, как дыхание становится ровнее, а пульс — спокойнее. Мы медленно вырулили к терминалу, двигатели затихли, и по салону разнёсся щелчок — командир отключил табло «пристегните ремни». Все вокруг зашевелились, зашуршали куртками, защёлкали замками на ручной клади, заговорили громче, и я почувствовала, как мир возвращается в нормальное русло, где нет его пальцев на моей шее и моей руки в его волосах, а есть просто толпа уставших пассажиров, которые хотят поскорее выйти на свежий воздух. Я поднялась с кресла, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения, и начала пробираться к проходу, сжимая в руке свою сумку. Где-то за моей спиной я слышала его ровное, спокойное дыхание....я чувствовала тепло его тела даже на расстоянии, и это знание, что он стоит прямо за мной, что отделяет нас только несколько сантиметров, заставляло мои плечи напрягаться, а затылок гореть... В толпе, когда мы протискивались между креслами, он аккуратно придержал меня за талию так что его ладонь легла на изгиб моего бока, чуть выше бедра, большая, горячая, и я почувствовала, как его пальцы слегка сжали ткань толстовки там, где под ней была моя кожа. От этого прикосновения по моему телу пробежала такая мощная волна мурашек, что я вздрогнула всем телом, и он, наверное, заметил это, потому что его пальцы тут же разжались, а рука скользнула выше, на плечо, где прикосновение было более нейтральным, более безопасным, не таким интимным. Я слышала, как он сглотнул и этот тихий, почти неслышный звук, который я уловила только потому, что стояла к нему спиной и все мои чувства были обострены до предела, я быстро поняла, что он заметил мою реакцию, и что ему самому было не легче, чем мне, и от этого знания у меня внутри разлилось что-то тёплое, почти торжествующее. — Толпа, — сказал он коротко, его голос прозвучал хрипло, с какой-то сорванной ноткой, которой я раньше не слышала. Мы вышли и я наконец смогла выдохнуть, потому что вокруг было много людей, и пахло авиационным керосином и кофе, и не нужно было притворяться, что мы пара, не нужно было касаться, не нужно было делать вид, что меня не бросает в жар каждый раз, когда он стоит рядом. Пройдя паспортный контроль и забрав багаж , мы вышли в зону аэропорта, где нас встретил влажный, тёплый воздух, пахнущий океаном и цветами. От лица Гаррета Я стоял за её спиной в этой душной, гудящей толпе, где все толкались локтями и дышали друг другу в затылки, и чувствовал, как моя ладонь лежит сугубо нейтрально на её плече и в то же время каждая клетка моего тела хотела опустить руку ниже, запустить пальцы под край её толстовки, туда, где кожа была тёплой и мягкой, и просто прижаться к ней всем телом, чтобы она почувтаовала, что со мной происходит. Я слышал её дыхание, видел, как её волосы слегка колышутся от её собственных нервных движений, как она переминается с ноги на ногу, ожидая своей очереди к пограничнику, и мне приходилось сжимать свободную руку в кулак, чтобы не сделать того, о чём потом пришлось бы долго объяснять. Её запах смешивался с запахом авиационного керосина и сотен других людей, но я всё равно выделял его среди всего этого хаоса, и от этого у меня внутри разгорался тот самый жар, который я пытался погасить весь полёт, но он только усиливался с каждым часом, проведённым рядом с ней. Она прошла паспортный контроль первой, и я смотрел, как она поправляет волосы, как берёт свой синий чемодан с ленты, как её пальцы сжимают ручку, и думал о том, что сейчас, на улице, под этим жарким балийским солнцем, всё будет по-другому, и мне нужно взять себя в руки, потому что мы здесь не для того, чтобы я сходил с ума от того, как она прикусывает губу, когда сосредоточена. Мы вышли из здания аэропорта, и влажный, тяжёлый воздух ударил в лицо, облепил кожу, заставил дышать чаще. Пахло океаном, зеленью, какими-то цветами, которые я не мог идентифицировать, и жарой, которая стояла даже в восемь утра. Я посмотрел на неё и заметил как она щурилась от яркого солнца, прикрывая глаза ладонью, и в этом свете её волосы казались светлее...на пару секунд я опешил наслаждаясь картиной. — Такси придётся подождать, — сказал я, доставая телефон и показывая ей приложение, где было написано, что машина будет через пятнадцать минут. — Минут пятнадцать-двадцать. Там какая-то пробка на подъезде. Она кивнула, и я заметил, как её плечи чуть опустились — от усталости или от облегчения, не понял. — Я сейчас, — сказал я и отошёл к маленькому киоску у выхода, где женщина в ярком саронге продавала воду, чипсы и мороженое — местное, в каких-то странных бумажных упаковках с картинками тропических фруктов. Я взял два — одно кокосовое, второе манговое, потому что они выглядели менее растаявшими, чем остальные, — и вернулся к ней. Она стояла, прислонившись к своему синему чемодану, смотрела куда-то вдаль, на пальмы, которые росли вдоль дороги, и на небо, которое здесь было каким-то другим — более глубоким, более синим, чем дома. — Держи, — сказал я, протягивая ей мороженое в жёлтой упаковке. — Кокосовое. Или манговое? Она взяла манговое, и наши пальцы снова встретились на секунду — её пальцы были тёплыми, влажными от духоты, и я снова почувствовал этот электрический разряд, который пробегал между нами каждый раз, когда мы касались, будто моя кожа запоминала её кожу и радовалась каждой новой встрече. — Спасибо, — сказала она тихо и начала разворачивать мороженое, а я стоял рядом и смотрел, как её пальцы срывают бумагу, как она подносит мороженое ко рту и откусывает маленький кусочек, и на её губе остаётся капелька растопленного крема, розовая, манго-жёлтая. Она заметила мой взгляд, быстро облизала губу, и я отвернулся, делая вид, что меня очень интересует асфальт у своих ног, потому что если бы я смотрел на её язык ещё секунду, я бы сделал что-то, что нельзя было бы объяснить ни жарой, ни усталостью, ни этим влажным воздухом, который пьянил не хуже алкоголя. — Вкусно? — спросил я, чтобы хоть что-то сказать, и укусил своё кокосовое, которое оказалось приторно-сладким и почему-то напомнило мне её запах. — Очень, — ответила она, и её голос звучал мягко, расслабленно, почти счастливо. — Я никогда не пробовала манговое мороженое. Настоящее, не из магазина. Мы стояли на обочине, жуя мороженое, слушая, как где-то вдалеке кричат какие-то птицы, как шуршат шины машин, подъезжающих к терминалу, как женщина в киоске пересчитывает мелочь. Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче, и я смотрел, как она слизывает каплю мороженого с уголка губ и снова я чувствовал, как этот, казалось бы, невинный жест отдаётся горячей волной где-то внизу живота, сжимается тугим, ноющим узлом, и я понимал, что следующие две недели будут настоящим испытанием. Она доела своё мороженое, вытерла пальцы салфеткой и посмотрела на меня. — А вы своё не едите, — сказала она, кивая на моё кокосовое, которое уже начало таять и капать на пальцы. — Оно потечёт сейчас. Я посмотрел на мороженое, потом на неё и вдруг, сам не понимая зачем, протянул его ей. — Хочешь? Она подняла брови, посмотрела на мои пальцы, перемазанные сладким кремом, на само мороженое, которое быстро теряло форму, и вдруг улыбнулась настоящей, открытой улыбкой, такой, от которой у меня внутри всё перевернулось. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — сказал я. — Я не очень люблю кокосовое. Слишком сладкое. Она взяла мороженое, и когда её пальцы снова коснулись моих — теперь уже липких, сладких, горячих, — я почувствовал, как она задержала их на секунду дольше, чем нужно, и этот её ответный жест, такой маленький, такой почти незаметный, ударил меня сильнее, чем любое откровенное прикосновение. — Спасибо, — сказала она, и в этом «спасибо» было столько всего, что я перестал дышать на несколько секунд. Она ела моё мороженое, я стоял и смотрел на неё, и думал о том, что такси, наверное, уже подъехало, но мне совсем не хотелось его замечать.