Сеанс Томления

Я специально сделал вылет на день раньше, чтобы у нас было время отрепетировать всё, и фразы, реплики, жесты, поведение за ужином, то, как мы смотрим друг на друга, как держимся за руки, как я представляю её коллегам. Я продумал каждую мелочь, каждую возможную неловкость, каждую деталь, которая могла выдать наше притворство, и был уверен, что мы справимся, что эти несколько часов до официального начала ретрита будут нашими репетиционными часами, где мы сможем ошибаться, переигрывать, смеяться над своими ошибками и войти в роль постепенно, без свидетелей. Но всё пошло не по плану в ту самую секунду, когда такси свернуло на подъездную аллею отеля. Небольшая группа людей в яркой, праздничной одежде, с улыбками, с какими-то табличками в руках, с бейджиками на груди, стояла прямо у входа в главное здание. Это была делегация. Та самая делегация, которая должна была встречать участников ретрита. И они были здесь. Сейчас. Раньше, чем я ожидал. Раньше, чем я успел сказать Ханне хотя бы слово. Я открыл рот, чтобы предупредить её, чтобы сказать «ничего не говори, улыбайся, я сам», но не успел. Дверь такси распахнулась с той стороны, где сидела Ханна, и чей-то радостный, звонкий голос произнёс что-то на английском с сильным акцентом...про долгожданных гостей, про прекрасный день, про то, как они счастливы нас видеть. Я не заметно для посторонних глаз взялся за голову, провёл рукой по волосам, сжал затылок, а потом резко опустил руку, хватаясь за чемодан, который вытаскивал водитель, делая вид, что моя гримаса вызвана тяжестью багажа, а не тем, что мы попали в ловушку раньше, чем я успел подготовить её к этому испытанию. — Добро пожаловать на Бали! — говорила женщина в ярко-оранжевом платье, простирая руки для приветствия. — Мы так рады, так рады! Я вышел из машины, помог Ханне выбраться, и когда она встала рядом, приобнял её за талию — не сильно, вежливо, как того требовала ситуация, но даже через ткань её блузки я чувствовал, как она дрожит, как её мышцы напряжены, как ее тело напряглось и замерло, отчего моя ладонь так хотела сжать талию в ответ...почувствовать отклик кожи... — Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро и приветливо, хотя внутри всё кипело от раздражения на себя, на свою невнимательность, на то, что я не проверил расписание встречи заранее. — Спасибо за тёплый приём. Мы очень рады быть здесь. Мы пошли к группе встречающих...гдето человек пять или шесть, все улыбающиеся, все с бейджиками, все с какими-то папками и планшетами, и я чувствовал, как Ханна идёт рядом, как её плечо касается моего плеча, как она старается улыбаться, но улыбка получается нервной, натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет. Я прижал её чуть теснее к себе...настолько, насколько это было возможно и почувствовал, как она выдохнула.. Один из мужчин в группе — плотный, с сединой в волосах, с цепким, изучающим взглядом — посмотрел на Ханну и спросил что-то на быстром, почти неразборчивом английском про то, понравился ли ей перелёт, не устала ли она, и я видел, как её глаза расширились, как она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент её сумка соскользнула и с глухим стуком упала на землю, рассыпав своё содержимое. — Ой, — выдохнула она, наклоняясь, и я заметил, как её щёки заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который я уже знал наизусть, как её пальцы дрожат, когда она пытается собрать рассыпавшуюся пудру, ключи, какую-то помаду. — Извините, я нечаянно... Она пробормотала что-то невнятное, ещё более сбивчивое, чем предыдущие её слова, и начала дрожащими руками запихивать вещи обратно в сумку..после чего встав попыталась слегка отодвинуться от меня, будто хотела уменьшить наше присутствие, стать незаметнее, но я не позволил и придержал её за талию, удерживая на месте. — Извините, — сказал я, поворачиваясь к делегации и стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, но твёрдо, не оставляя пространства для дальнейших расспросов. — У нас был очень долгий перелёт, почти пятнадцать часов с пересадкой. Моя спутница чувствует себя не очень хорошо после дороги. Может быть, нам сначала пройти в номер, привести себя в порядок? Мы бы с радостью пообщались позже, за ужином или за завтраком. А сейчас, если можно, нам бы чаю... или просто уединение, чтобы немного отдохнуть. Я сказал это и вдруг почувствовал, как под моей ладонью, лежащей на её талии, Ханна вздрогнула ...так резко, всем телом, будто её ударило током. Я опустил глаза и увидел, как её щёки, которые только начали бледнеть, снова заливаются тем самым густым, пунцовым румянцем, который спускается на шею, уходит под воротник блузки, заставляет её дышать чаще, глубже, почти судорожно. Она поняла, что я сказал. Поняла, что «уединение» в этом контексте прозвучало двусмысленно. И её тело отреагировало быстрее, чем её разум успел подавить эту реакцию. Я сглотнул, чувствуя, как и у меня внутри всё переворачивается от этого слова, которое я выбрал не глядя, не думая, просто потому что оно было первым на языке, а теперь оно повисло в воздухе, наполненное каким-то новым, интимным смыслом, и я не знал, как его убрать. Глава делегации понимающе кивнул, что-то записал в своём планшете и сказал, что нас проводят в номер, что они не будут нас задерживать, что отдых это святое, и что они ждут нас сегодня на приветственном ужине, если мы будем чувствовать себя достаточно хорошо. Я выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает, и повёл Ханну за носильщиком, который уже подхватил наши чемоданы. Её талия под моей ладонью всё ещё дрожала, и я знал, что это не только от усталости. Мы шли за носильщиком по длинному прохладному коридору, и каждый шаг отдавался эхом в моей голове, потому что всё моё внимание было приковано к ней...к тому, как её пальцы всё ещё дрожат, сжимая ручку только что собранной сумки, как её плечи напряжены, как она дышит слишком часто, будто боится сделать полный вдох и выдать себя. Я наблюдал за её профилем и за тем, как она смотрит под ноги, как её ресницы подрагивают, как она прикусывает нижнюю губу, оставляя на ней маленькие белые следы от зубов, и чувствовал, как внутри меня смешиваются желание защитить её и желание прижать к себе так сильно, чтобы она перестала бояться хотя бы на секунду. Носильщик открыл дверь в номер, занёс чемоданы, показал, где свет, где кондиционер, где пульт от телевизора, и я с трудом дождался, пока он закончит свою вежливую, никому не нужную экскурсию, сунул ему чаевые и закрыл за ним дверь. Как только щёлкнул замок, я аккуратно, но твёрдо перегородил ей путь к выходу стараясь делать это не грубо, не резко, а так, чтобы она поняла, что нам нужно поговорить, что это важно, что мы не можем войти в этот номер и сделать вид, что ничего не произошло. Она сделала шаг назад, потом ещё один, и я увидел, как её спина коснулась стены, как она буквально вдавилась в неё, будто пыталась стать маленькой и незаметной, будто хотела провалиться сквозь обои, только бы не стоять вот так, лицом к лицу, без свидетелей, без делегации, без спасительной толпы вокруг. Я подошёл ближе — не вплотную, оставив расстояние, которое могло бы показаться безопасным, но которое на самом деле было слишком маленьким для двоих, оставшихся наедине в чужой стране, в номере с огромной кроватью и полупрозрачными шторами. Мой взгляд осмотрел на неё сверху вниз, на её лицо, на её глаза, которые метались по сторонам, не решаясь остановиться на мне, на её губы, которые она снова прикусила, и на то, как её грудь поднималась слишком часто, слишком заметно. Я провёл рукой по своим волосам, вздохнул и сказал, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но в нём всё равно пробивалась эта чёртова хрипота, которую я не мог контролировать, когда она стояла так близко: — И что же это было? Ладно, встреча делегации это была неожиданность, я не успел тебя предупредить, но твоя реакция... ты так реагируешь на каждое моё прикосновение, Ханна. Мы чуть не выдали нас... Почувствовав как мой взгляд становится темнее, тяжелее, как я смотрю на неё не как на делового партнёра, а как на женщину, от которой хочу слышать не слова, а её дыхание, её сбитый пульс, её страх, который почему-то заводил меня сильнее, чем любая откровенность...я сделал шаг ближе и мои пальцы чуть коснулись её руки, лежащей на сумке, просто чтобы почувствовать, какая у неё кожа на ощупь, горячая или прохладная, и она не отдёрнула руку, но её дыхание сбилось окончательно, и я услышал, как она сглотнула. — Понимаешь, — сказал я тише, почти шёпотом, наклоняясь чуть ближе, чтобы она не пропустила ни одного слова, — если они видят, что мы вместе, моя спутница... не должна вздрагивать от формального объятия на людях. Не должна краснеть, когда я прикасаюсь к её талии. Не должна выглядеть так, будто мы знакомы два дня и она боится, что я её укушу. Я увидел, как её глаза расширились, как зрачки увеличились, как она ещё сильнее вжалась в стену, но не отвела взгляд. Я выдержал паузу, позволяя моим словам впитаться, осесть, вызвать ту реакцию, которую я хотел что без понимания, что без этого притворства, без этой игры у нас ничего не получится, и что для того, чтобы сыграть убедительно, ей придётся переступить через свою неловкость и позволить мне быть ближе, чем ей, наверное, хотелось бы. — Я не говорю, что мы должны изображать страстную любовь при всех, — добавил я, и мой голос стал ещё тише, ещё хриплее, ещё более интимным, чем следовало бы в этом разговоре. — Но если я тебя обнимаю, Ханна, обними меня в ответ и не отталкивай. Не вжимайся в себя. Иначе они поймут, что мы играем, а это будет конец для нас обоих. Я отступил на шаг, давая ей пространство, давая ей воздух, давая ей возможность перевести дыхание и сказать что-то, что я, возможно, не хотел слышать, но должен был услышать.