Сеанс Томления

От лица Ханны Я шла по длинному прохладному коридору вслед за носильщиком и чувствовала взгляд Гаррета на своей спине, такой тяжёлый, такой пристальный, что мне казалось, он видит каждую складочку на моей блузке, каждый волосок на затылке, каждое движение моих лопаток, которые напряглись от этого внимания. Кончики его пальцев едва ощутимо задевали ткань моей одежды на талии и лёгкое, невесомое прикосновение, которое, казалось, прожигало меня, оставляло за собой горящий, пульсирующий след, который я чувствовала даже через ткань.. Коридор вдруг стал невыносимо узким, как будто стены сдвинулись, сжали нас в этом пространстве, где некуда было спрятаться от его дыхания, от его запаха, от того, как близко он стоял, когда мы ждали, пока носильщик возился с ключом. Воздух стал душным, тяжёлым, пропитанным его парфюмом и чем-то ещё, чему я не могла дать название, но от чего у меня внутри всё сжималось и разжималось в каком-то бешеном, пугающем ритме. Мы вошли в номер, и я вдруг осознала, что не хочу, чтобы носильщик уходил, не хочу оставаться с ним наедине в этом пространстве, где была огромная кровать с белоснежным покрывалом, и полупрозрачные шторы, пропускающие жёлтый тропический свет, и маленький столик с фруктами, и тишина, которая давила на уши после долгого гула двигателей. Я смотрела, как носильщик ставит чемоданы, как показывает, где выключатели, как что-то говорит про кондиционер, и внутри меня росла паника, потому что через несколько секунд он уйдёт, и мы останемся вдвоём, и я не знала, что скажу, как посмотрю, куда дену руки. Носильщик ушёл. Дверь закрылась с тихим, почти зловещим щелчком, и я почувствовала, как моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Гаррет снова окинул меня взглядом — медленным, изучающим, будто перебирал мысли в своей голове и никак не мог найти ту, которая подходила бы к этому моменту. Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло окончательно, открыла рот, чтобы сказать что-то, что угодно, лишь бы нарушить эту тишину, которая стала почти невыносимой, но он шагнул ко мне и перегородил путь к выходу, и в моей голове вдруг вспыхнула совершенно дурацкая, совершенно неуместная картина....как он прижимает меня к этой стене, прямо здесь, в этом номере, и его руки лежат по обе стороны от моей головы, и он смотрит на меня так, что я забываю своё имя. Я почувствовала, как мои щёки заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо, пока я нахожусь рядом с ним, и я ненавидела себя за эту реакцию, за то, что моё тело предавало меня в самый неподходящий момент, за то, что вместо того, чтобы стоять спокойно и слушать, я представляла то, чего не должно было быть в моих мыслях. Его глаза потемнели, когда я сжалась у стены, буквально вдавившись в неё спиной, будто пыталась стать частью обоев, и я видела, как его зрачки расширились, как взгляд стал глубже, тяжелее, почти непрозрачным. Он начал тихо говорить, но в его голосе была эта хрипота, от которой у меня подкашивались колени, и он объяснял мне про делегацию, про то, что моя реакция чуть не выдала нас, про то, что если они видят нас вместе, то я не должна вздрагивать от его прикосновений, не должна выглядеть так, будто мы знакомы два дня и я боюсь, что он меня укусит. Я слушала его, не перебивая, чувствуя, как каждое его слово падает на мою кожу, как они впитываются, оседают где-то глубоко, заставляя меня понимать, что он прав, что я должна взять себя в руки, что от этого зависит успех всей его поездки, но в голове было так шумно, так пусто и так заполнено им одновременно, что я не могла вычленить ни одной внятной мысли. Когда он наконец отступил на шаг, давая мне пространство, давая мне воздух, я вместо ответа поднесла бутылку с водой к губам и сделала несколько жадных, глубоких глотков, чувствуя, как вода стекает по горлу, как она охлаждает этот внутренний пожар, но не тушит его, а только раздражает, как масло, брошенное в огонь. Он молча смотрел на меня, но его взгляд был таким горячим, таким пристальным, что я чувствовала его кожей, каждой открытой частью тела, как он наблюдает за тем, как я пью, как мои пальцы сжимают пластик, как мои губы касаются горлышка, и от этого взгляда моё тело становилось не моим...оно жило своей собственной жизнью, покрывалось мурашками, горело, требовало чего-то, чему я не могла дать названия. Я сглотнула, поставила бутылку на столик, почувствовала, как мои пальцы дрожат, когда я отпускала её, и сказала, запинаясь на каждом слове, чувствуя, как голос не слушается, как он предательски высокий и ломкий: — Ээ… да… вы совершенно правы… Было очень сумбурно всё… Я… гм… я не ожидала, что они встретят нас так рано, и я растерялась, и потом эта сумка, и всё рассыпалось, и я… я постараюсь взять себя в руки, правда. Он всё ещё смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд скользит по моим губам, по шее, по тому месту на ключице, где совсем недавно было пятно от мороженого, и я не знала, что ещё сказать, как заполнить эту тишину, которая становилась всё гуще, всё тяжелее, всё более неприличной с каждой секундой. — Я понял, — сказал он наконец, и его голос прозвучал тише, чем я ожидала, почти устало, и он отвернулся к окну, давая мне возможность выдохнуть. — Отдыхайте. Через пару часов у нас ужин. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и осталась стоять у стены, чувствуя, как мои колени дрожат, как сердце колотится где-то в горле, и понимая, что эти две недели будут самыми долгими и самыми короткими в моей жизни. Я стояла у стены, всё ещё не в силах пошевелиться, чувствуя, как колотится сердце где‑то в горле, и думала о том, что если эта тишина затянется ещё на секунду, я просто не выдержу и сделаю что‑то совершенно непоправимое, например, заговорю первой или, что ещё хуже, снова начну оправдываться. Гаррет буркнул что‑то вроде «сейчас вернусь», резко развернулся, и дверь за ним закрылась с тем самым тихим, почти обиженным щелчком, который всего минуту назад казался мне зловещим, а теперь прозвучал как спасительный гудок, отпускающий меня на свободу. Я выдохнула, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, позволяя телу расслабиться хотя бы на несколько секунд. Потом медленно, будто боясь спугнуть саму себя, оттолкнулась от стены и начала осматривать номер. Он был большим, просторным, совсем не похожим на те гостиничные номера, которые я видела в своих редких поездках по стране. Большая кровать с белоснежным покрывалом и множеством подушек, деревянная резная мебель, свежие цветы в вазе на столике, полупрозрачные занавески, колышущиеся от лёгкого ветерка из кондиционера. Я подошла к кровати и замерла, глядя на это огромное, манящее своей мягкостью пространство, и вдруг подумала о том, что сегодня ночью мы будем спать здесь, в одном номере, в одной комнате, разделённые только этим воздухом, который снова становился слишком плотным для моих лёгких. Я провела рукой по покрывалу, чувствуя, как ткань скользит под пальцами, как она прохладная и гладкая, и от этого прикосновения почему‑то снова стало жарко. Я быстро отдёрнула руку, будто обожглась, и отошла к стеклянной двери, ведущей на балкон. Я вышла на балкон и сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие влажным, тёплым воздухом, пахнущим океаном и цветами и ещё чем‑то сладким, тропическим, отчего голова шла кругом. Вид открывался невероятный: внизу сияла бирюзовая гладь огромного бассейна, дальше шли аккуратные пальмовые аллеи, шезлонги с полосатыми матрасами, а ещё дальше, за полосой зелени, начиналось море — бесконечное, сверкающее на солнце, с маленькими белыми барашками волн, которые накатывали на песок. Я смотрела на эту красоту и пыталась успокоиться, но ничего не получалось, потому что всё внутри меня всё ещё гудело от его близости, от его голоса, от его взгляда, который, казалось, преследовал меня даже здесь, на свежем воздухе, под жарким балийским солнцем. Я не знаю, сколько времени я простояла так, опершись руками о перила, смотря вдаль и не видя ничего, кроме своего собственного отражения в стекле балконной двери, но в какой‑то момент я услышала, как дверь в номер открылась, а потом закрылась, и тихие, уверенные шаги направились в мою сторону. Я не обернулась, не могла заставить себя повернуться и посмотреть ему в глаза, потому что боялась, что он снова увидит в них то, что я пыталась спрятать. Я почувствовала его дыхание у себя за спиной — тёплое, ровное, такое близкое, что каждый волосок на моей шее встал дыбом, а по позвоночнику пробежала горячая, тягучая волна, от которой заныло внизу живота. Он стоял так близко, что я слышала, как бьётся его сердце, или мне только казалось, что я слышу его сквозь шум крови в своих ушах. Тишина снова повисла между нами — тяжёлая, густая, почти неприличная, такая, в которой каждое дыхание становилось слишком громким, каждое движение слишком заметным, каждое молчание слишком красноречивым. Я не оборачивалась, и он не говорил ни слова, просто стоял там, за моей спиной, и я чувствовала, как его взгляд прожигает мои плечи, мою шею, мои волосы, разметавшиеся по ветру. Я сжала перила так сильно, что костяшки побелели, и заставила себя дышать ровно, хотя каждое дыхание давалось с трудом. Потом он вдруг шагнул вперёд, и я увидела краем глаза, как он ставит на маленький столик рядом со мной поднос с фруктами и закусками. Крупные дольки манго, ананаса, какие‑то маленькие зелёные фрукты, которые я не узнала, сыр, виноград, и две бутылки с водой — обычной и газированной. Он сделал это так спокойно, так буднично, будто мы сто лет знакомы и он каждый день приносит мне перекусить на балкон, и от этой его мнимой обыденности у меня внутри снова всё перевернулось. — С дороги надо перекусить, — сказал он, и его голос был спокойным, даже чуть отстранённым, хотя я слышала в нём ту самую хрипотцу, которая появлялась, когда он говорил тише, чем обычно. — Ужин скоро, но всем надо подкрепиться. Ты устала, я устал. Фрукты свежие, я спросил в лобби. Я наконец повернулась, чувствуя, как мои глаза всё ещё избегают его взгляда, и посмотрела на поднос. Манго было ярко‑жёлтым, почти оранжевым, ананас пах так сладко, что у меня потекли слюнки, и я вдруг осознала, что действительно хочу есть, что после мороженого и воды мой желудок требует чего‑то более существенного. Я взяла дольку манго, поднесла ко рту, откусила маленький кусочек, и сладкий, сочный вкус взорвался на языке, отвлекая меня от этого напряжения хотя бы на секунду.