Сеанс Томления

Всем привет, сегодня были в Загребе на параде в честь дня армии,поэтому задержалась, имею в запасе идеи)) До ужина оставалось полтора часа. Ровно девяносто минут, которые нужно было как‑то пережить, не сорваться, не наговорить лишнего, не выдать себя этим дурацким румянцем, который, казалось, въелся в мои щёки навсегда. Я стояла на балконе, держа в пальцах надкусанную дольку манго, и вдруг осознала, что застыла с этим куском у самых губ, будто примерзла к перилам, не в силах ни дожевать, ни опустить руку. Я слишком уютно, слишком расслабленно чувствовала себя рядом с ним, и эта мысль ударила током, заставив внутренности сжаться в тугой, панический узел. Я заставила себя спокойно, очень спокойно, будто ничего не происходит, доесть манго, вытереть губы салфеткой, которую он принёс вместе с фруктами, и сделать глоток воды из бутылки, но мои пальцы дрожали, а ладонь скользила по мокрому пластику, не в силах удержать его ровно. И поставив бутылку на поднос, чувствуя, как вода стекает по подбородку, сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Я... пожалуй, в душ. Освежиться. Он кивнул, не глядя на меня, и я чуть ли не бегом бросилась в номер, схватила свою дорожную сумку, запихнула в неё платье, бельё, все эти маленькие флакончики с шампунями, которые собирала впопыхах перед вылетом, и скрылась за дверью ванной. Плевать, что я тащу за собой все вещи, плевать, что он подумает, увидев, как я сбегаю с балкона с огромной сумкой, будто от него, а не в душ. Я просто не могла оставаться там, под его взглядом, ни секунды дольше. Я встала под прохладные струи, уткнувшись лбом в кафельную стену, и стояла так, наверное, минут десять, пока вода стекала по спине, по ногам, смывая с меня этот липкий, душный налёт перелёта, его взгляда, его близости. Я смотрела на белую плитку, на тонкие струйки, стекающие вниз, и думала о том, что девяносто минут — это слишком много и слишком мало, чтобы успокоиться, чтобы привести мысли в порядок, чтобы перестать чувствовать его пальцы на своей талии, его дыхание на своей шее. Ни за что. Я не выйду к нему в халате. Даже если это будет самый невинный халат на свете. Я собрала волосы в низкий, мокрый хвост, чтобы они не лезли в лицо, провела по губам гигиенической помадой, посмотрела на себя в зеркало и увидела там девушку с влажными глазами, с лёгким румянцем на щеках, с платьем, которое сидело хорошо, но молния на спине не была застёгнута до конца, оставляя открытыми два сантиметра кожи. Я попыталась дотянуться снова, но не смогла, плюнула и решила, что он не заметит, что это мелочь, что у него наверняка есть дела поважнее, чем разглядывать мою спину. Выйдя из ванной и чувствуя себя более‑менее собранной, — платье было чистым, волосы влажными, но уложенными, на лице никакой косметики, кроме блеска на губах, — и остановилась у порога, переводя дыхание. Гаррет сидел в кресле у окна, листая телефон, и свет с улицы падал на его профиль, делая его лицо ещё более резким, ещё более красивым, чем при тусклых лампах самолёта. Он поднял голову, скользнул по мне взглядом — от влажных волос до босых ног в сланцах, — и вдруг уголок его рта дёрнулся в лёгкой, почти неуловимой усмешке. — Что? — спросила я, чувствуя, как к щекам приливает кровь, как этот привычный, предательский жар разливается по лицу, и надеясь, что он не заметит. — Ничего, — он снова уткнулся в телефон, но усмешка осталась, застыла на его губах, и эта его небрежная, расслабленная поза, этот его спокойный, будничный тон бесили меня и заводили одновременно. — Только халат тоже был бы норм. Для отеля. — Я не ношу чужие халаты, — отрезала я, проходя к кровати, чтобы взять свой телефон, который оставила на прикроватной тумбочке. — Я заметил, — сказал он уже мне в спину, и в его голосе прозвучало что‑то такое, от чего захотелось снова спрятаться в душе, захлопнуть дверь и не выходить до самого ужина, до завтра, до конца этой поездки. Я взяла телефон, повернулась, собираясь сесть в кресло напротив него, подальше, на безопасном расстоянии, и вдруг почувствовала, как его пальцы касаются моей спины — легко, почти невесомо, — прямо там, где молния не была застёгнута до конца, на этих двух сантиметрах открытой кожи. Я замерла, перестала дышать, перестала моргать, превратилась в статую, потому что его пальцы, тёплые, сухие, чуть шершавые, скользнули по моему позвоночнику снизу вверх, подхватывая замок, и одним плавным, уверенным движением дотянули молнию до самой шеи, закрывая платье. — Не благодари, — сказал он, убирая руку, и его голос был низким, спокойным, будто он ничего не сделал, будто застёгивать молнию на спине у девушки, которая только что вышла из душа, — это обычное, повседневное дело, которым он занимается каждый день. Я стояла, боясь дышать, боясь повернуться, боясь, что он увидит моё лицо, которое, наверное, было пунцовым до корней волос. Мои пальцы сжали телефон так сильно, что пластик заскрипел, а по спине, там, где только что были его пальцы, всё ещё бежали мурашки — горячие, колючие, живые. Я сглотнула и, не оборачиваясь, тихо сказала: — Спасибо. — Не за что, — ответил он, и я услышала, как он откинулся в кресле, и этот звук — скрип дерева, шорох ткани — казался мне оглушительным в этой тишине, где каждое моё дыхание было слишком громким, каждый удар сердца слишком заметным. Я наконец повернулась, медленно, стараясь, чтобы лицо не выдавало того пожара, который полыхал у меня внутри, и села в кресло напротив, поджав под себя ногу, чтобы он не видел, как они дрожат. Мы молчали, и я смотрела на его пальцы, которые лежали на подлокотнике, на его длинные, сильные пальцы, которые всего минуту назад касались моей кожи, и думала о том, что девяносто минут до ужина — это, наверное, слишком мало, чтобы успокоиться, и слишком много, чтобы с ума не сойти.