Сеанс Томления

Сев в кресло напротив него и поджав под себя ногу, я почувствовала, как мои пальцы всё ещё дрожат, когда я положила телефон на подлокотник. Спина горела там, где его пальцы скользнули по открытой коже, застёгивая молнию, и это воспоминание — лёгкое, почти невесомое прикосновение — раз за разом вспыхивало в моей голове, заставляя внутренности сжиматься в тугой, горячий узел. Я одёрнула платье нервным, резким движением, поправляя ткань на бёдрах, хотя она и так сидела идеально, и снова провела ладонью по спине, проверяя, застёгнута ли молния до конца, но мои пальцы встретили только ровную ткань и металлический замок, который он закрыл так уверенно, так спокойно, будто делал это каждый день. Я смотрела на него, на его профиль, на его руки, которые лежали на подлокотниках, и не могла перестать думать о том, как его пальцы касались моей кожи, как они скользнули по позвоночнику, оставляя за собой горящий, пульсирующий след. Каждый раз, когда я вспоминала это прикосновение, у меня перехватывало дыхание, а низ живота наполнялся тем самым тягучим, сладким жаром, который я уже начинала узнавать. Я сжала бёдра, пытаясь унять эту реакцию, но она не уходила, она только усиливалась с каждым новым воспоминанием. Гаррет намеренно отвернулся, я видела то как его голова чуть повернулась к окну, как его взгляд скользнул куда‑то в сторону, не встречаясь с моим, и эта его продуманная, почти демонстративная отстранённость заставила меня почувствовать, что он тоже не остался равнодушным. Он встал, подошёл к мини‑бару, открыл дверцу и начал изучать содержимое, его спина была напряжена, плечи чуть приподняты, и я заметила, как его пальцы сжали край полки, когда он наклонялся. — Там есть вода, соки, что‑то покрепче, — сказал он, не оборачиваясь, и его голос звучал ровно, слишком ровно, будто он специально контролировал каждое слово. — Хочешь что‑нибудь? — Воду, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, хотя внутри всё дрожало. — Обычную. Он достал две маленькие бутылки, протянул мне одну, и когда я брала её, наши пальцы снова встретились на долю секунды — его пальцы были прохладными от холодильника, а мои всё ещё горели, и этот контраст обжёг меня сильнее, чем любое горячее прикосновение. Я быстро отдёрнула руку, открутила крышку и сделала глоток, чувствуя, как вода стекает по горлу, как она охлаждает этот внутренний пожар, но не тушит его, а только заставляет тлеть глубже. — Ужин во сколько? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая снова стала слишком плотной, слишком интимной для этого номера, где мы остались вдвоём, и каждый звук казался слишком громким. — В восемь. У нас есть ещё около часа, — он сел в кресло, откинулся на спинку, и его поза была расслабленной, но я видела, как напряжены его челюсти, как пальцы постукивают по подлокотнику. — Что нам нужно знать? Кто там будет? Как себя вести? — спросила я, чувствуя, что мне нужно хоть что‑то планировать, хоть как‑то подготовиться, чтобы не выглядеть полной дурой перед его коллегами, как на той встрече у аэропорта, когда я рассыпала сумку и залилась краской. — В основном организаторы и несколько ключевых спонсоров, — он говорил спокойно, будто читал лекцию, и это помогало мне сосредоточиться, отвлечься от того, как его пальцы касались моей спины. — Тот мужчина, которого ты видела в аэропорту, его зовут Рикардо, он главный. С ним нужно быть вежливой, улыбаться, не спорить. Остальные — попроще. Держись рядом со мной, если не знаешь, что ответить, я помогу. — А если спросят, как мы познакомились? — спросила я, чувствуя, как внутри поднимается новая волна паники. — Скажем, через общих друзей, — он пожал плечами, и его голос стал чуть мягче, чуть теплее. — Ничего сложного. Ты справишься. Я кивнула, хотя в голове всё ещё шумело, и вдруг осознала, что сижу перед ним в платье, с влажными волосами, без косметики, и выгляжу, наверное, как подросток после душа. Я посмотрела на свои ноги, на босые ступни в сланцах, на свои пальцы, которые всё ещё слегка дрожали, и поняла, что перед ужином нужно привести себя в порядок, хотя бы чуть‑чуть, чтобы чувствовать себя увереннее. — Я... пойду подкрашусь, — сказала я, вставая, и пошла в ванную, чувствуя, как его взгляд провожает меня, тяжёлый и тёмный, до самой двери. Я закрылась, прислонилась спиной к прохладной двери и выдохнула, прижимая ладони к горящим щекам. Потом подошла к зеркалу, достала из косметички тональный крем, тушь, помаду и начала медленно, тщательно наносить их на лицо, следя за каждым движением кисточки, за каждым мазком, будто это был ритуал, который должен был защитить меня от него, от его взгляда, от его пальцев, которые я всё ещё чувствовала на своей спине. Я стояла перед зеркалом в ванной, прижимая к губам кисточку с помадой, и медленно, тщательно обводила контур, чувствуя, как мои пальцы слегка дрожат, когда я веду линию, стараясь не выйти за края. Я нанесла помаду, промокнула губы салфеткой, потом ещё раз, добиваясь ровного, спокойного оттенка, который не выдал бы моего внутреннего пожара, и уже взялась за тушь, поднося щёточку к ресницам, когда вдруг услышала шаги за дверью. Шаги приблизились, замерли, и я почувствовала, как моё сердце пропустило удар, а потом забилось где‑то в горле, потому что дверь ванной была тонкой, почти прозрачной, и я видела его силуэт через матовое стекло — высокий, широкоплечий, такой близкий, что я могла бы дотронуться до него, если бы протянула руку. Он постучал — негромко, два раза, — и его голос прозвучал с той стороны приглушённо, но я услышала каждое слово, потому что вся превратилась в слух. — Ханна, — сказал он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте была та самая хрипотца, от которой у меня подкашивались колени. — Я не хочу тебя пугать, но перед ужином нам нужно кое‑что понять. Я замерла с щёточкой в сантиметре от ресниц, чувствуя, как воздух в ванной стал слишком плотным, слишком тяжёлым для моих лёгких. Я сделала вдох, потом ещё один, и ответила, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Что именно? — Когда мы выйдем отсюда, я буду к тебе прикасаться, — сказал он, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее, будто он боялся, что нас кто‑то услышит, хотя кроме нас в номере никого не было. — Обнимать за талию, брать за руку, поправлять волосы. Чтобы это выглядело естественно. Чтобы никто не сомневался. Ты должна привыкнуть к этому прямо сейчас, а не вздрагивать при каждом моём прикосновении, как тогда у стены. Я слушала его, и каждое слово падало на мою кожу, оседало где‑то под рёбрами, заставляя внутренности сжиматься. Я смотрела на его силуэт через стекло, на то, как его рука лежит на дверной ручке, и не могла отвести взгляд, не могла перестать представлять, как он сейчас выглядит — его глаза, его губы, его пальцы, которые говорили эти слова. — Я не буду делать ничего такого, чего бы ты не хотела, — продолжил он, и его голос стал мягче, почти извиняющимся, хотя в нём всё равно чувствовалась та тяжёлая, горячая нотка, от которой у меня плавилось внутри. — Но если ты будешь шарахаться от меня, это заметят. Поэтому... привыкай. Прямо сейчас. Мысленно. Я буду рядом, но я не враг. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, и опустила щёточку с тушью, понимая, что не смогу сейчас подвести глаза, потому что руки дрожат слишком сильно. Я прислонилась лбом к холодной стене, пытаясь унять этот пожар, который разгорался внутри с каждым его словом, и выдохнула, шумно, почти судорожно. — Хорошо, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я только что проснулась. — Я постараюсь. Он помолчал несколько секунд, и я слышала, как он дышит — ровно, глубоко, но с той лёгкой, едва уловимой напряжённостью, которая говорила о том, что он тоже не так спокоен, как хочет казаться. Ощущая и чувствуя, как моё дыхание смешивается с его дыханием, как мои губы всё ещё влажные от помады, а щёки горят....я заметила как он медленно, будто давая мне время отстраниться, поднял руку и положил её мне на талию — широкую ладонь чуть выше бедра, пальцы легонько сжали ткань платья. — Вот так, — произнёс он, глядя мне прямо в глаза. Но я почувствовала, как моё тело предательски напряглось, а потом, наоборот, расслабилось, приникая к его ладони. Я подняла на него глаза, и он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Уже лучше, — сказал он, убирая руку. — К ужину привыкнешь. Он вышел, закрыв за собой дверь, а я осталась стоять, прижимая ладони к пылающим щекам, и поняла, что тушь сейчас точно потечёт от моего пылающего лица...