Сеанс Томления

От лица Гаррета Я сидел в кресле, листая телефон, но не видел ни одной строчки, потому что все мои мысли были там, за дверью ванной, где она красилась, и каждый звук, доносившийся оттуда — шорох косметички, звон флаконов, тихий вздох, — заставлял меня сжимать пальцы на подлокотнике сильнее. Я уже не пытался делать вид, что читаю, просто смотрел в одну точку на экране и ждал, когда она выйдет, и эта минута ожидания растянулась в целую вечность, наполненную воспоминаниями о том, как её кожа горела под моими пальцами, когда я застёгивал молнию на её платье. Я снова и снова прокручивал в голове тот момент: два сантиметра открытой кожи, выступающие позвонки, влажные следы от воды, которая ещё не высохла на её спине. Я провёл пальцами по подлокотнику, вспоминая, какой была на ощупь её кожа — прохладной после душа, гладкой, как шёлк, и в то же время живой, пульсирующей под моими кончиками пальцев. Я тогда едва сдержался, чтобы не задержаться, не провести ладонью выше, к шее, не убрать влажную прядь, прилипшую к её затылку. Я закрыл глаза на секунду и выдохнул, прогоняя это наваждение. Потом я услышал, как щёлкнул замок ванной, и замер. Дверь открылась, и я поднял голову. Она вышла из ванной, и я не смог отвести взгляд. Её волосы, влажные и мягкие, лежали волнами на плечах, и я заметил, как одна прядь прилипла к виску, и мне захотелось поправить её, коснуться пальцами её виска, провести по скуле. Платье светло-голубое, льняное, облегало её фигуру так, что я заметил каждый изгиб, каждую линию — талию, бёдра, этот маленький вырез на груди, который был скромным, но в то же время сводил с ума. От этого зрелища у меня пересохло в горле, а низ живота сжался в тугой, ноющий узел. Она подвела глаза, сделала их выразительнее, темнее, почти дерзкими, и эти глаза смотрели на меня из-под ресниц с вызовом или с испугом, я не понял, но от этого взгляда у меня внутри всё перевернулось. Губы стали чуть ярче, чуть розовее, чем обычно, и я поймал себя на том, что смотрю на них слишком долго, слишком откровенно, и не могу остановиться. Она провела языком по нижней губе, нервно, непроизвольно, и я сжал челюсти, чувствуя, как желание стать ближе, коснуться её, попробовать на вкус эту помаду становится почти невыносимым. — Ты выглядишь... — начал я и замолчал, подбирая слово, потому что всё, что приходило в голову, было либо слишком банальным, либо слишком откровенным для этой ситуации, где мы должны были играть роли, а не говорить правду. Я хотел сказать «сногсшибательно» или «так, что я забываю дышать», но вместо этого выдавил: — Очень хорошо. Платье тебе идёт. Она опустила глаза, и я заметил, как её щёки снова заливаются этим густым, розовым румянцем, который я уже знал наизусть, и от этого румянца моё желание стало ещё острее. Я видел, как она смущается, как она нервничает, и это смущение, эта её неуверенность действовали на меня сильнее, чем любая откровенность. — Спасибо, — ответила она тихо, и мы вышли из номера. Мы шли по длинному, прохладному коридору к лифту, и я чувствовал, как её плечо почти касается моего, как её запах — цветочный, сладкий, с гвоздикой — смешивается с запахом дорогого ковролина и кондиционера. Я смотрел прямо перед собой, стараясь не смотреть на неё, потому что если бы я посмотрел, то, наверное, не смог бы удержаться и прижал бы её к стене прямо здесь, под тусклым освещением, среди одинаковых дверей и номеров. Я представил это на секунду — её спину, прижатую к стене, свою ладонь на её талии, своё лицо у её шеи, — и мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы прогнать это видение. Мы зашли в лифт, и дверь закрылась за нами с тихим, почти зловещим шипением. Пространство внутри было маленьким, тесным, зеркальным, и я видел её отражение со всех сторон — её профиль, её шею, её руки, которые она скрестила на груди, будто защищаясь. Она отошла в самый дальний угол лифта, вжалась в стену, оставляя между нами расстояние, которое в этом тесном пространстве казалось огромным и ничтожным одновременно. Я стоял у панели с кнопками, смотрел на её отражение в зеркале и чувствовал, как внутри меня разгорается тот самый жар, который я пытался погасить весь день. Я видел, как она стоит, напряжённая, готовая к бегству, и мне хотелось шагнуть к ней, сократить это расстояние, прижать её к стене лифта, зарыться лицом в её волосы и просто стоять так, чувствуя её дыхание, её тепло, её страх. Я представил, как мои губы касаются её виска, как я шепчу что-то бессмысленное, успокаивающее, и как она замирает, а потом медленно расслабляется, прижимаясь ко мне. Но я не сделал этого. Я сжал пальцы в кулак, провёл рукой по волосам, делая вид, что поправляю их, и смотрел на цифры этажей, которые медленно менялись, отсчитывая секунды этого молчания, этого напряжения, этого желания, которое становилось почти физической болью. Первый этаж. Второй. Третий. Я считал про себя, пытаясь отвлечься, но каждый удар моего сердца был слишком громким в этой тишине, и я боялся, что она услышит его. Я украдкой взглянул на неё в зеркало и заметил, что она смотрит на мою спину, на мои плечи, на то, как моя рубашка обтягивает руки, и от этого взгляда, быстрого, почти испуганного, меня бросило в жар. Она тоже смотрела. Она тоже не могла отвести глаз. Лифт остановился, дверь открылась, и я вышел первым, повернулся и протянул ей руку. Она взяла её — её пальцы были прохладными и слегка дрожали, — и я помог ей выйти, чувствуя, как её ладонь лежит в моей, как она мягкая и тонкая, и как сильно я хочу не отпускать её, идти так весь вечер, сжимая её пальцы в своих. Я провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони, легонько, почти невесомо, и почувствовал, как она вздрогнула, как её пальцы чуть сжались в ответ, и этот маленький, почти незаметный жест заставил моё сердце биться ещё чаще. Я отпустил её руку, но через секунду мягко приобнял за талию, притягивая к себе. Я чувствовал, как её тело напряглось под моей ладонью, как она замерла на мгновение, будто не знала, что делать, а потом, на удивление, расслабилась, позволила себе прижаться ко мне, и это маленькое движение, эта её податливость, это доверие, которое она мне дала, ударило меня сильнее, чем любое откровенное прикосновение. Я почувствовал тепло её тела через тонкую ткань платья, почувствовал, как её бёдра касаются моих, и у меня перехватило дыхание. Я чуть сжал пальцы на её талии, сильнее, чем планировал, прижимая её ближе к себе, и почувствовал, как её дыхание сбилось, как её грудь коснулась моего бока, как её запах окружил меня со всех сторон, и понял, что если я не возьму себя в руки прямо сейчас, то не смогу играть никакую роль, потому что все мои желания были слишком настоящими. Мы пошли к столику, который был накрыт для двоих в углу ресторана, у самого окна, где открывался вид на океан и закатное небо, розовое и золотое, и я вёл её за собой, чувствуя, как её талия лежит в моей руке, и думая о том, что этот ужин будет самым долгим в моей жизни. Я чувствовал, как каждый мой шаг отзывается в её теле, как она двигается в такт со мной, как её бедро касается моего при каждом шаге, и это сводило меня с ума. Мы сели за столик, и я помог ей сесть, отодвинув стул, а потом занял своё место напротив. Теперь между нами была скатерть, приборы, бокалы с водой, но это расстояние казалось мне ещё более мучительным, чем близость в лифте. Я смотрел на неё через стол, на её лицо, освещённое мягким светом свечей, и думал о том, что она, наверное, даже не представляет, как она красива. Её глаза блестели, ресницы стали длиннее от туши, и каждый раз, когда она опускала взгляд, я видел тень от них на щеках. Официант принёс меню, и мы сделали заказ, почти не глядя в него. Я назвал первое, что пришло в голову, потому что не мог сосредоточиться на еде. Я смотрел на её губы, когда она говорила с официантом, на то, как она улыбается вежливой, светской улыбкой, и мне хотелось стереть эту улыбку своим поцелуем, сделать её настоящей. Я налил ей воды из графина, и наши пальцы снова встретились, когда она брала бокал. Я задержал свою руку на секунду дольше, чем надо, и почувствовал, как её пальцы дрожат под моими. Она быстро отняла руку и сделала глоток, а я откинулся на спинку стула, пытаясь успокоить дыхание. — Ты хорошо держишься, — сказал я негромко, глядя на неё через пламя свечи. — Сейчас поедим, и тут обещают небольшое представление, выступление, если я не ошибаюсь. Она кивнула, не поднимая глаз, и я увидел, как её пальцы сжали край скатерти. Я смотрел, как она берёт вилку, как отрезает маленький кусочек рыбы, как подносит его ко рту, и думал о том, что этот ужин станет либо началом чего-то, что я уже не смогу остановить, либо самой жестокой пыткой в моей жизни.