Сеанс Томления

От лица Гаррета Я смотрел на неё через пламя свечи, на её лицо, освещённое мягким золотистым светом, и чувствовал, как внутри меня разгорается тот самый жар, который я пытался погасить с того самого момента, как она вышла из ванной в этом платье. Она сидела напротив, напряжённая, почти застывшая, и её пальцы всё ещё сжимали край скатерти, будто она боялась, что если отпустит, то упадёт или сделает что‑то не то. — Расслабься, — сказал я тихо, наклоняясь чуть ближе к ней, чтобы нас не слышали за соседними столиками. — Ты выглядишь так, будто идешь на экзамен. Это просто ужин. — Для вас — просто, — ответила она, поднимая на меня глаза, и в них мелькнула эта её знакомая смесь страха и вызова. — А я тут первый раз. Я усмехнулся, чувствуя, как уголок моего рта ползёт вверх, и откинулся на спинку стула, стараясь придать себе максимально расслабленный вид, хотя внутри у меня всё гудело от желания перегнуться через стол и поцеловать её прямо здесь, при всех этих людях, при свечах, при закатном солнце, которое уже почти скрылось за горизонтом, оставляя на небе только розовые и золотые полосы. — Первый раз всегда волнительный, — сказал я, и мои слова прозвучали двусмысленно даже для меня самого, потому что я думал не об ужине и не о ретрите, а о чём‑то совсем другом, о чём не должен был думать. Я сделал глоток воды, чтобы скрыть эту хрипоту, которая снова появилась в моём голосе. Официант принёс закуски, это были маленькие тарталетки с чем‑то розовым, креветки на шпажках, какие‑то зелёные листья с соусом и я жестом предложил ей начинать первой. Она взяла одну тарталетку, откусила маленький кусочек, и я заметил, как её пальцы дрожат, когда она подносит её ко рту. — Вкусно? — спросил я, чтобы хоть что‑то сказать, потому что если бы я молчал ещё секунду, то, наверное, не выдержал и коснулся бы её руки. — Да, — ответила она, кивая, и в её глазах мелькнула лёгкая, почти детская радость от вкусной еды, и эта радость, такая искренняя, такая незащищённая, ударила меня сильнее, чем любая откровенность. — А вы пробовали? — Нет, ждал тебя, — сказал я и взял креветку, чувствуя, как мои пальцы касаются соуса, и не отрывая от неё взгляда. Я видел, как её плечи понемногу опускаются, как она перестаёт быть натянутой струной и превращается просто в девушку, которая ужинает с мужчиной в хорошем ресторане, и от этого зрелища у меня внутри разливалось что‑то мягкое и опасное одновременно. В зале заиграла музыка...живой пианист в углу, какой‑то медленный джаз и я заметил, как её глаза скользнули в ту сторону, как её лицо стало чуть спокойнее, будто музыка помогала ей расслабиться. Я перевёл взгляд с пианиста на неё, и медленный, тягучий джаз, который лился из-под его пальцев, вдруг стал звучать иначе...глубже, интимнее, будто специально для нас, для этого момента, когда я смотрел на неё через столик, освещённый пламенем свечи, и не мог оторваться от того, как свет от ресторанных ламп скользит по её лицу, опускается на губы, подчеркивает их мягкость, их влажный блеск, их розоватый оттенок, от которого у меня пересыхало в горле, а внутри разливался тот самый жар, который не отпускал меня с того самого момента, как она вышла из ванной. Она заметила мой взгляд, я видел это по тому, как её дыхание сбилось, как пальцы сжали край скатерти, как она опустила глаза, а потом снова подняла, будто проверяя, не показалось ли ей, не мерещится ли этот тяжёлый, тёмный, почти неприличный взгляд, который я не мог и не хотел прятать. Я отставил бокал с водой, чувствуя, как мои пальцы слегка дрожат от напряжения, которое нарастало во мне весь вечер, и сказал, и мой голос прозвучал низко, хрипло, почти шёпотом, потому что я боялся, что если скажу громче, то выдам себя с головой: — Пойдём танцевать. Я произнёс это не как вопрос, не как предложение, а как утверждение, потому что знал — если дам ей возможность отказаться, она откажется, спрячется за своей неловкостью, за своим страхом, за своей неуверенностью, и я не хотел этого, не хотел сидеть напротив неё ещё час, глядя, как она боится даже посмотреть на меня. Я медленно обвёл взглядом её лицо...от лба до подбородка, задержавшись на губах, на шее, на ключицах, которые виднелись над вырезом платья и почувствовал, как этот взгляд, такой откровенный, такой жадный, заставил её сглотнуть и ещё сильнее вцепиться в скатерть. Я встал, не дожидаясь ответа, обошёл стол, и когда оказался рядом с ней, протянул руку ладонью вверх, не спрашивая больше, не давая ей времени на раздумья. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, наверное, очередное «я не умею» или «не надо», но я перебил её, наклонившись чуть ближе, чтобы она слышала каждое моё слово, и сказал с лёгкой усмешкой, в которую вложил всю свою уверенность, хотя внутри всё дрожало от её близости. — Отказы не принимаются. Помнишь? Спутница, все дела. Я здесь вообще-то за главного. Она подняла на меня глаза, и я увидел в них удивление, страх... Она вложила свои пальцы в мои — прохладные, чуть влажные от волнения, дрожащие и я сжал их, чувствуя, как её кожа прижимается к моей, как её пульс бьётся где-то на запястье, быстро, нервно, почти в унисон с моим собственным сердцем, которое колотилось так, будто я не на ужин пришёл, а на экзамен. Поведя её между столиками, чувствуя, как её пальцы сжимают мои в ответ, как она идёт за мной, доверчиво, почти слепо, и от этого доверия у меня внутри становилось тесно и горячо. Мы остановились у окна, где было небольшое свободное пространство, где свет от свечей смешивался с последними золотыми лучами заката, которые уже почти угасли за горизонтом, оставляя только розовые и фиолетовые полосы на тёмном небе. Я отпустил её руку, положил свою ладонь на её талию, чувствуя, как под тканью платья напряглись мышцы, как она замерла, будто боялась сделать лишний вдох, и взял её другую руку в свою, прижимая её пальцы к своим. — Смотри на меня, — сказал я тихо, наклоняясь к её уху, и почувствовал, как её дыхание обожгло мою щеку. — Не на ноги. На меня. Я поведу. Просто расслабься и двигайся за мной. Она подняла глаза, и я видел только её. Её губы, её глаза, её шею, по которой скатывалась маленькая капелька воды от только что выпитого бокала, и мне хотелось наклониться и слизать эту каплю, провести языком по её коже, почувствовать её вкус. Но в ту же секунду в голове что-то щёлкнуло. По плану мы должны были просто притворяться парой, сыграть несколько ужинов, пару раз подержаться за руки, и всё. Чисто деловой договор, помощь в обмен на помощь, без обязательств, без чувств, без этого липкого, горячего желания, которое разъедало меня изнутри каждый раз, когда она оказывалась рядом. Мне не нужны были сейчас отношения. У меня была работа, этот дурацкий ретрит, начальство, которое смотрит на семейных сотрудников благосклоннее, чем на холостяков. Я не искал ничего серьёзного, не хотел ввязываться в то, что могло закончиться больно для нас обоих. А она была не из тех, кто просто позабавится. И если я продолжу в том же духе, то либо я сойду с ума от желания, которое невозможно удовлетворить, не нарушив всех границ, либо я сделаю что-то... Я сжал челюсти, чувствуя, как напряжение разрывает меня изнутри. Я хотел её. Хотел так, что сводило скулы. Не сейчас. Не так. Не с ней. Я сделал глубокий вдох, стараясь унять этот внутренний пожар, и медленно повёл её в танце, чувствуя, как её тело сначала напряжено, а потом постепенно расслабляется, поддаётся ритму, поддаётся мне. Её ладонь лежала в моей, её талия горела под моей рукой, и я считал секунды до конца этого танца, потому что каждое мгновение рядом с ней было одновременно самой сладкой и самой мучительной пыткой, которую я когда-либо испытывал.