Сеанс Томления

Музыка медленно плыла вокруг нас, и я чувствовала, как её ритм становится всё тише, всё тягучее, будто кто-то замедлял время специально для нас, чтобы каждое движение, каждый вздох, каждое прикосновение растягивалось в бесконечность. Свет от свечей и заката сливался в мягкое золотистое сияние, и в этом свете его лицо было таким близким, таким красивым, что у меня перехватывало дыхание. Его ладонь лежала на моём бедре чуть выше талии, чуть ниже рёбер, и я чувствовала, как его пальцы мягко сжимают ткань платья, как они чуть заметно массируют мою кожу сквозь тонкий лён, и от этого движения у меня внутри разливался тот самый жар, который я уже начинала узнавать и бояться одновременно. Я закрыла глаза на секунду, позволяя себе раствориться в этом танце, в его запахе, в его дыхании, которое касалось моей щеки, в его руках, которые держали меня так уверенно и так нежно, что я забывала, где мы находимся и зачем мы здесь. Но вдруг в голове вспыхнуло воспоминание, не о нём, о другом, о том, как один из парней, с которым я встречалась на первом курсе, пытался залезть руками мне под юбку в тёмном зале кинотеатра, как я тогда сжалась, как мне стало мерзко и страшно, как я оттолкнула его и выбежала..... Это воспоминание ударило током, холодным и липким, и я резко дёрнулась, пытаясь отстраниться от Гаррета, от его рук, от его близости, потому что страх, старый, забытый, пропитанный стыдом, вдруг ожил и закричал внутри меня, что я снова в ловушке, что я снова не могу контролировать ситуацию, что он сейчас тоже начнёт лезть туда, куда не надо, и я снова ничего не смогу сделать. Я дёрнулась так резко, что едва не потеряла равновесие, но он не отпустил меня, его рука сжалась на моём бедре сильнее, удерживая на месте, а потом его ладонь скользнула выше, на спину, и остановилась на задней стороне моей шеи, большая, горячая, твёрдая, и его пальцы легонько сжали основание черепа, массируя напряжённые мышцы. Этот жест, такой властный, такой успокаивающий одновременно, заставил меня замереть и выдохнуть, потому что он не лез, не нападал, он просто держал меня, давая понять, что я в безопасности, что он не сделает ничего против моей воли. Я подняла на него глаза, и в его взгляде было столько вопросов, столько напряжения, столько желания, смешанного с заботой, что я поняла: он всё понял, он видел мою панику, он чувствовал, как я дёрнулась, и не знал, что с этим делать, но не отпустил, потому что боялся, что я упаду или убегу. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле, и прошептала, почти не разжимая губ, потому что голос не слушался, потому что каждое слово давалось с трудом: — Нам надо уйти сейчас же... если не хотите, чтобы я вас случайно раскрыла. Я сказала это шёпотом, но внутри меня кричало другое, что если он не уведёт меня отсюда, я разревусь или упаду в обморок. Я знала, что он услышал, потому что его пальцы на моей шее чуть сжались, а потом расслабились, и он кивнул, но не отпустил меня, не повёл к столику, а продолжил медленно, очень медленно вести меня в танце, будто ничего не произошло, будто я не просила уйти, будто мы просто наслаждались музыкой. Я чувствовала, как время ползёт, как песня не кончается, как пианист берёт один аккорд за другим, и каждый аккорд отдаётся в моей груди болью и стыдом и облегчением одновременно. Я взмолилась снова, уже не шёпотом, а голосом, в котором слышалась мольба: — Пожалуйста... Гаррет... Пожалуйста... Мы не можем здесь оставаться. Он кивнул, и его голос прозвучал хрипло, низко, почти неслышно: — Ладно. Только сделаем это естественно. Песня наконец закончилась. Он убрал руку с моей шеи, провёл пальцами по моей щеке, убирая прядь волос, которая прилипла к виску, и улыбнулся мягко, тепло, почти по-домашнему, и эта улыбка была такой неожиданной, такой настоящей, что у меня защипало в глазах. Он подошёл к столику, взял откуда-то бокал с апельсиновым соком, протянул мне, и я взяла его дрожащими руками, чувствуя, как холодное стекло обжигает ладони после его тепла. Мы сели за наш столик, и я сделала глоток, сладкий, терпкий, и смотрела в окно на тёмное море, на редкие звёзды, которые уже зажглись на небе, но чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, пристальный, вопрошающий. Он смотрел на меня, и между нами висел вопрос, который он не задавал вслух, но который читался в каждом его движении, в каждом его вздохе, в том, как его пальцы сжимали свой бокал, как он наклонялся ко мне, как он ждал ответа, которого я не могла дать. Не сейчас. Не здесь. Я сидела, вжавшись в спинку стула, чувствуя, как мои пальцы всё ещё дрожат, сжимая бокал с апельсиновым соком, и старалась не смотреть на него, но каждые несколько секунд мой взгляд скользил по его лицу и сразу отскакивал, будто обжигался, потому что я боялась увидеть в его глазах осуждение или насмешку или ещё что‑то, что я не смогла бы вынести после того, как моё прошлое ворвалось в наш танец и разбило его вдребезги. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как внутри него бушует смесь желания, тревоги и злости на себя, но он говорил спокойно, мягко, не давя, не требуя, будто знал, что я на пределе, что одно резкое слово или движение могут заставить меня сломаться окончательно. — Ну как танец? — спросил он, и его голос звучал ровно и тепло, хотя я слышала в нём ту самую хрипотцу, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. — Как музыка? Ты почти хорошо сыграла свою роль, знаешь. Почти. Надо бы ещё потренироваться, конечно. Над реакциями. Я подняла на него глаза и почувствовала, как мои щёки снова заливаются тем самым густым, розовым румянцем, который я уже знала наизусть, как я прикусила нижнюю губу, не зная, что ответить, как мои пальцы сильнее сжали бокал. Он заметил это, и я увидела, как уголок его рта дёрнулся в лёгкой усмешке, и он добавил тише, с той самой опасной ноткой, от которой у меня внутри всё переворачивалось: — И над этим тоже. Я замерла на секунду, чувствуя, как мои ресницы дрожат, как я сглатываю, как моя грудь поднимается на глубоком вдохе, который я пытаюсь сделать незаметным. Он откинулся на спинку стула, сделал глоток воды и сказал, будто мы обсуждали погоду или меню, и в его голосе появилась та самая расслабленная, почти ленивая интонация, которая помогала мне немного отпустить напряжение: — Сегодня народу мало. Завтра начнётся основной движ, уже будет веселее. Ты устала, кстати? Можем идти уже, если хочешь. Или ещё посидим тут. Или навернём кружок вдоль пляжа, если хочешь подышать перед сном. Он сказал «перед сном», и вдруг меня саму бросило в жар, потому что сон означал номер, а номер означал одну кровать на двоих, и я поняла, что он сейчас подумал о том же самом, потому что мои щёки, которые только начали бледнеть, снова залились густым, глубоким румянцем, который спускался на шею, уходил под воротник платья, заставлял меня дышать чаще и смотреть куда угодно, только не на него. Я заметила, как он усмехнулся, и эта его усмешка, такая лёгкая, почти мальчишеская, заставила меня почувствовать себя ещё более неловко, но в этой неловкости было что‑то тёплое, почти уютное, будто он поддразнивал меня, но не зло, а по-доброму, и от этого мне стало чуть легче. Я подняла на него глаза, заметила эту его усмешку, и почувствовала, как моё смущение смешивается с вызовом, с упрямством, с желанием доказать, что я не боюсь, что я справлюсь, что я не сдамся так легко. — Нееет, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть громче, чуть выше, чем обычно, будто я спорила сама с собой или пыталась убедить себя, что действительно не устала. — Не устала. Ещё нет. Можем посидеть. Он усмехнулся, уже открыто, не скрывая, и я почувствовала, как напряжение немного отпускает, как мой ответ, такой живой, такой мой, возвращает нас в реальность, где мы просто сидим друг напротив друга, пьём сок, слушаем джаз и смотрим на океан, и ничего страшного не происходит, по крайней мере пока. — Хорошо, — сказал он, и его голос стал мягче, почти ласковым, хотя я не ожидала этого. — Посидим. Он подозвал официанта, заказал ещё один сок для меня и кофе для себя, и мы сидели в тишине, которая уже не была напряжённой, а скорее какой‑то тёплой, уютной, будто мы оба знали, что нужно время, чтобы переварить то, что случилось на танцполе, и что торопиться некуда. Океан шумел где‑то за окном, звёзды становились ярче, и я смотрела на него, на его профиль, на его губы, на его руки, и думала о том, что завтра начнётся основное, и мы оба должны быть готовы к этому испытанию. Но сейчас, в эту минуту, я просто сидела и наслаждалась тем, что он рядом, что он не сбежал, что он всё ещё здесь.