Сеанс Томления

Я сидела в кресле в пижаме и в халате, поджав под себя ноги, сжимая чашку с чаем обеими руками, и смотрела в окно на тёмное небо, стараясь не замечать его взгляда, который чувствовала каждой клеткой своего тела. Тишина в комнате была такой плотной, что я слышала, как он дышит, как его пальцы постукивают по подлокотнику кресла, как за стеной шумит океан. Я уже начала успокаиваться, когда его голос нарушил эту хрупкую, напряжённую тишину. — О, ты всё-таки одеваешь халаты? — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти ленивая усмешка. — А говорила, что нет. Я почувствовала, как мои щёки снова заливаются румянцем, и сделала вид, что не расслышала, сделав ещё один глоток чая, хотя чай уже почти остыл и был горьким. Я поставила чашку на подлокотник кресла, достала из сумки телефон и начала бесцельно листать его, не видя ни одной строчки, потому что всё моё внимание было приковано к нему, к его присутствию, к тому, как он смотрит на меня из другого конца комнаты. Он молчал, и я слышала, как он наблюдает за мной и за тем, как я листаю телефон, как поправляю край халата на коленях, как делаю вид, что занята, хотя на самом деле не могла сосредоточиться ни на чём, кроме его близости. — Вообще время позднее, — сказал он, и его голос стал чуть тише, чуть задумчивее. — Но к слову, у меня есть ещё кое-какие моменты по работе. Ты можешь смело ложиться. Я приду не скоро. Он сказал это так спокойно, так буднично, будто речь шла о погоде или о завтрашнем расписании, но я услышала в его голосе ту самую нотку, которая появлялась, когда он говорил о чём-то более личном, более опасном. Внутри меня снова разлился тот самый жар, который я уже начала узнавать, он поднялся от живота к груди, к горлу, заставил мои пальцы сжать телефон сильнее, а дыхание стать чаще. — Мне и тут удобно, — пробормотала я, чувствуя, как мой голос звучит слишком тихо, слишком сбивчиво, и ненавидя себя за эту неуверенность. — И я не хочу спать в одной кровати. Это было бы... неловко. Я сказала это и тут же пожалела, потому что мои слова прозвучали слишком откровенно, слишком прямо, будто я боялась, что он подумает что-то ещё, хотя он, наверное, и так всё понимал. Он усмехнулся, и я услышала, как его кресло чуть скрипнуло, когда он откинулся на спинку. — Неловко? — переспросил он, и в его голосе появилась та самая опасная, ленивая интонация, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ханна, мы уже танцевали, обнимались, я застёгивал тебе молнию на платье. И теперь тебя смущает, что мы будем спать в одной комнате? Я сжала челюсти, чувствуя, как его слова бьют прямо в цель, как он не даёт мне спрятаться за вежливыми отговорками. — Это другое, — сказала я, не поднимая глаз. — То было на людях. Это... — Что? — спросил он, и его голос стал мягче, но от этого не менее опасным. — Это наедине? Я промолчала, потому что не знала, что ответить. Потому что он был прав. Потому что именно этого я боялась.. не его, а себя, своей реакции, того, что произойдёт, когда мы останемся в темноте, разделённые только этим воздухом, который становился всё плотнее с каждой минутой. — Я буду работать долго, — сказал он, и его голос снова стал спокойным, будничным. — Очень долго. А потом прилягу аккуратно. На самом краю. Ты даже не заметишь. Я подняла на него глаза и увидела, что он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, в которой не было насмешки, а было что-то тёплое, почти успокаивающее, и от этого мне стало чуть легче, хотя внутри всё ещё горело. — Ладно, — ответила я тихо, отводя взгляд. — Но я всё равно посижу тут. Мне не спится. Он кивнул, и мы снова замолчали. Я смотрела в окно, он смотрел на меня, и я чувствовала, как время ползёт медленно, как каждая секунда этой тишины отдаётся в моей груди тяжёлым, горячим пульсом. Я сжала пальцы на кружке и подумала, что эта ночь будет проверкой на прочность для нас обоих. — Кстати, — сказал он, и я почувствовала, как он чуть наклонился вперёд в своём кресле. — Тебе это пригодится и для рецензий. Я помню, ты говорила про советы. Давай через день, как немного освоимся, засядем. Я помогу. Я не хотела говорить об этом сейчас. Не хотела думать о том, что он будет меня учить, что я снова окажусь в позиции ученицы, которая ничего не умеет. — Хорошо, — ответила я коротко, не поднимая глаз, и сделала вид, что меня очень интересует этикетка на бутылке с водой, которая стояла на столике рядом. — Ты не выглядишь убеждённой, — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Но ладно. Не хочешь сейчас — не будем. Я просто напомнил. Я кивнула, чувствуя, как его слова повисли в воздухе, и мы снова замолчали. Он не настаивал, не давил, просто сидел в своём кресле, и я слышала, как его пальцы постукивают по подлокотнику, и этот звук казался мне оглушительным в тишине. Я поставила чашку на столик, полезла в сумку и достала свои рецензии — исписанные, перечёркнутые, с пометками на полях. Я открыла блокнот на середине, где было незаконченное упражнение, которое Анна посоветовала мне делать перед сном: описать одно чувство, одну деталь, одно ощущение, которое меня зацепило за день. Я взяла ручку, подумала секунду и начала писать. «Сегодня я чувствовала тепло. Его ладонь на моей талии. Когда мы танцевали.» Я зачеркнула эту строчку, чувствуя, как по коже бегут мурашки, и написала новую. «Сегодня я чувствовала ветер. На набережной. Он дул в лицо и пах солью.» Но перед глазами снова всплыла картинка о том как его грудь почти касается моей спины, его губы у моего уха, его шёпот «они вышли». Я сжала ручку так сильно, что она чуть не треснула. Я написала ещё одну строчку, потом ещё, но каждое слово возвращало меня к нему, к его запаху, к его голосу, к тому, как он смотрел на меня в ресторане, когда свет скользил по моим губам. Моё дыхание становилось чаще, в груди разгорался тот самый жар, который я пыталась погасить весь вечер, но он не уходил, он становился только сильнее с каждым новым словом, которое я выводила на бумаге. — Тяжело идёт? — спросил он из своего кресла, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моим рукам, по блокноту, по моему лицу. — Нормально, — ответила я, не поднимая глаз, и продолжила писать, хотя каждая буква давалась с трудом. — Ты выглядишь так, будто пытаешься описать что-то, что не хочешь вспоминать, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только спокойное, ровное наблюдение. Я промолчала, сжала челюсти и написала ещё одну строчку, но снова про него, снова про танец, снова про то, как его пальцы лежали на моей шее. Я разозлилась. На себя, на него, на эти дурацкие упражнения, которые не помогали, а только делали хуже. Я резко захлопнула блокнот, так что листы хлопнули, и запихала его обратно в сумку вместе с ручкой, чувствуя, как мои пальцы дрожат от злости и чего-то ещё, чему я боялась дать название. — Всё? — спросил он, и я услышала, как его кресло скрипнуло, когда он чуть подался вперёд. — Всё, — ответила я резче, чем планировала, вставая с кресла. Я прошла мимо него, чувствуя, как его взгляд скользит по моему халату, по моим босым ногам, по моим волосам, и легла на самый край кровати, спиной к нему, поджав колени к груди. Я слышала, как он сидит в своём кресле, как он молчит, как он смотрит на меня, и надеялась, что он не заметит, как тяжело я дышу, как моё сердце колотится где-то в горле, как я боюсь повернуться и увидеть его лицо. — Спокойной ночи, Ханна, — сказал он тихо, и его голос прозвучал так близко, будто он стоял рядом, хотя я знала, что он всё ещё в кресле. — Спокойной ночи, — ответила я в подушку, закрывая глаза и надеясь, что утро наступит быстрее