Сеанс Томления

Сжав подушку и вцепившись в край простыни, я лежала на самом краю кровати, спиной к нему, поджав колени к груди. Тело гудело от переизбытка ощущений, которые не хотели уходить, а только нарастали с каждой минутой. Ворочалась с боку на бок, поправляла подушку, поджимала ноги, вытягивала их снова — но никакая поза не приносила облегчения. Проблема была не в позе, а в том, что происходило внутри. Каждый раз, когда закрывала глаза, передо мной всплывали его руки на моей талии, его пальцы на моей шее, его дыхание у моего уха. От этих воспоминаний кожа покрывалась мурашками, а низ живота сжимался в тугой, горячий узел. Пыталась дышать ровно, но ничего не помогало — тело было в шоке от всего, что случилось за этот день: от полёта, от его близости, от танца, от набережной, от этого номера, где мы лежали в темноте, разделённые только воздухом, который становился всё плотнее с каждой секундой. Слышала, как он сидит в кресле у окна, как иногда шелестят страницы его блокнота, как пальцы постукивают по подлокотнику, когда он задумывается. Он работал. Знала, что работает, потому что обещал работать долго, и была благодарна ему за эту отсрочку, за эти минуты тишины, когда можно было лежать одной, пытаясь успокоить тело, которое не слушалось. Прошёл час. Я ворочалась всё сильнее — то на бок, то на спину, то снова на бок, комкая простыню и тихо вздыхая в подушку. Матрас скрипел при каждом движении, и в тишине номера этот скрип казался оглушительным. Сама не замечала, как мешаю, но он — замечал. Спустя полчаса такой бессонницы его голос прозвучал из темноты — тихий, хриплый, но спокойный: — Ханна... ты немного мешаешь. Не спится? Только тогда я поняла, что последние полчаса металась по кровати, не замечая этого, что каждое моё движение отдавалось в матрас, в пружины, в тишину, и он чувствовал всё — через простыни, через эту темноту, которая нас разделяла. Села на кровати, чувствуя, как щёки заливаются густым, глубоким румянцем, который был виден даже в полумраке. Не смотрела в его сторону. Просто кивнула, один раз, коротко, не в силах вымолвить ни слова, и спустила ноги на пол. Босые ступни коснулись прохладного ковра. Встала, чувствуя, как халат скользит по плечам, как сползает с одного плеча, оголяя ключицу, — но было всё равно. Прошла к холодильнику, открыла дверцу. Холодный белый свет ударил в лицо, заставив зажмуриться на секунду. Достала апельсиновый сок — тот самый, что пила в ресторане, — открыла бутылку, сделала глоток. Сладкая, терпкая жидкость стекла по горлу. Поставила бутылку обратно. Не хотелось пить. Просто нужно было что-то сделать, чем-то занять руки, чтобы не чувствовать его взгляд, который ощущала спиной, затылком, каждой клеткой тела. Повернулась и направилась обратно к кровати, но в этот момент услышала, как он встал с кресла. Замерла на секунду, не оборачиваясь. Слышала его шаги — лёгкие, почти неслышные, — чувствовала, как он приближается. Он прошёл мимо к своей стороне кровати, и краем глаза заметила, что он снял рубашку. В мягком свете, пробивавшемся из окна, увидела его силуэт — широкие плечи, твёрдую линию груди, мышцы на руках. Замерла, чувствуя, как сбивается дыхание, как пересыхает в горле, как низ живота наполняется тем самым жаром, что преследовал меня весь вечер. Он лёг на свою сторону, на самый край, как и обещал, аккуратно, не encroaching на мою территорию, оставляя между нами огромное, пустое пространство, которое почему-то казалось более интимным, чем любая близость. Постояла несколько секунд, сжимая бутылку, потом поставила её на столик, легла на свою сторону, на самый край, спиной к нему, снова поджав колени к груди. Слышала, как он дышит на другой стороне кровати — ровно, спокойно. Знала, что он не спит. Он тоже смотрит в потолок — или на мою спину, или на свои руки, — и думает о чём-то, о чём я не смела думать. Сжала подушку, вцепилась в край простыни и заставила себя дышать ровно, хотя каждое дыхание давалось с трудом. Воздух в комнате был слишком плотным, слишком горячим, слишком пропитанным им. От лица Ханны Я проснулась от того, что солнечный свет пробивался сквозь шторы и падал мне на лицо тёплыми, золотистыми полосами. Первое, что я почувствовала, была тишина. Не та напряжённая, тяжёлая тишина, которая висела в воздухе прошлой ночью, а какая-то спокойная, утренняя, почти невесомая. Я потянулась, чувствуя, как моё тело затекло от того, что я всю ночь лежала в одной позе на самом краю кровати, и открыла глаза. Его не было рядом. Я села на кровати, оглядывая комнату, и увидела, что его вещи лежат на кресле, ноутбук закрыт, на столике стоит пустая чашка. Вода в душе шумела, и я поняла, что он уже встал, уже успел проснуться, уже начал свой день, пока я спала. Я откинулась на подушку, чувствуя, как внутри меня смешиваются облегчение от того, что он не видел моё утреннее лицо, и какое-то странное, почти детское разочарование. Вода перестала шуметь. Я услышала, как открылась дверь ванной, и замерла, не зная, смотреть в ту сторону или сделать вид, что ещё сплю. Моё любопытство победило. Я повернула голову и увидела его. Он вышел из душа, и на нём было только полотенце, низко повязанное на бёдрах. Его волосы были мокрыми, тёмные пряди прилипли ко лбу и затылку, и капли воды стекали по его шее, по груди, по животу, теряясь в ткани полотенца. Его кожа была влажной, блестящей на свету, и я видела каждую мышцу, каждую линию его тела — широкие плечи, твёрдую грудь, узкие бёдра. Вода стекала по его рукам, по пальцам, и он провёл ладонью по лицу, убирая влагу, и этот жест был таким обыденным, таким мужским, что у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как моё тело отреагировало быстрее, чем разум. Жар разлился откуда-то из глубины живота, поднялся к груди, к горлу, заставил мои щёки вспыхнуть, а сердце забиться так сильно, что я боялась, он услышит его. Мои пальцы сжали край простыни, и я прикрыла рот рукой, чтобы не издать ни звука, чтобы не выдать себя, хотя уже было поздно — он заметил. Он заметил мой взгляд. Я увидела, как уголок его губ дёрнулся в лёгкой, почти неуловимой усмешке, и он не отвел глаз, он смотрел на меня, на мою реакцию, на мои щёки, на мою руку, которой я прикрыла рот. Он знал. Он всё видел. И эта его спокойная, расслабленная поза, эта его нагота, прикрытая только тонким полотенцем, эта вода, которая всё ещё стекала по его коже, — всё это было такой откровенной, такой интимной картиной, что я не знала, куда смотреть, и смотрела только на него. Он прошёл к столику, взял бутылку с водой, открутил крышку и сделал несколько глотков, не спеша, не отводя от меня взгляда. Капли воды скатывались по его кадыку, когда он глотал, и я почувствовала, как моё дыхание сбилось окончательно. Он поставил бутылку, вытер губы тыльной стороной ладони и сказал, и его голос был низким, спокойным, будто ничего не происходило, будто он не стоял передо мной в одном полотенце, а я не смотрела на него, раскрыв рот. — Не желаешь остудиться? Сегодня жаркая погода утром. Обещали до тридцати пяти. Я открыла рот, чтобы ответить, но из него не вылетело ни звука. Я просто смотрела на него, на его мокрые волосы, на его плечи, на его руки, на полотенце, которое держалось, кажется, только на честном слове, и не могла вымолвить ни слова. Моя рука всё ещё прикрывала рот, мои щёки горели, моё сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как этот жар, который я пыталась погасить прошлой ночью, снова разгорается внутри меня с новой силой. Он усмехнулся, коротко, и отвернулся, начав одеваться. Я отвернулась к стене, чувствуя, как мои уши горят, как моя шея покрывается мурашками, как мои пальцы дрожат, когда я поправляю подушку, чтобы занять руки. Я слышала, как он надевает джинсы, как застёгивает ремень, как шуршит тканью рубашки, и от каждого звука моё тело напрягалось ещё больше. — Я в душ, — сказала я, вскакивая с кровати и почти бегом направляясь в ванную, не глядя на него, чувствуя, как его взгляд провожает меня до самой двери. Я закрылась, прислонилась спиной к прохладной двери и выдохнула, прижимая ладони к горящим щекам. Я смотрела на себя в зеркало и видела там растерянную девушку с пунцовыми щеками и блестящими глазами, которая только что увидела своего спутника в одном полотенце и потеряла дар речи. Я встала под душ, включила холодную воду и стояла так, пока дыхание не стало ровнее, пока жар не начал спадать. Я выключила воду, вытерлась, достала из сумки комбинезон — лёгкий, хлопковый, с полуоткрытой спиной, который взяла в последний момент, подумав, что на Бали будет жарко. Я надела его, застегнула молнию спереди, оставив спину открытой, и посмотрела на себя в зеркало. Тонкие бретели, открытые лопатки, линия позвоночника, которая уходила вниз, за ткань. Я поправила волосы, сделала глубокий вдох и вышла из ванной. Он уже оделся. Тёмные джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами, открывающими предплечья, волосы ещё влажные, но уже уложенные. Он сидел в кресле, листая телефон, и когда я вышла, поднял голову. Медленно, очень медленно его взгляд поднялся от моих босых ног вверх, скользнул по ногам, по бёдрам, задержался на талии, потом на груди....и вдруг резко ушёл в сторону, когда увидел открытую спину. Челюсти сжались так, что желваки заходили под кожей. Пальцы, державшие телефон, побелели. Он смотрел на мои лопатки, на линию позвонков, на то, как ткань комбинезона держится только на тонких бретелях, и не отводил взгляд. Я стояла под этим взглядом, чувствуя, как каждый сантиметр открытой спины начинает гореть, как мурашки бегут от шеи до поясницы. — Я готова, — сказала, и голос прозвучал хрипло, будто не мой. Он моргнул, провёл ладонью по лицу, провёл по волосам,слегка резко, будто пытался стряхнуть наваждение. Потом встал, и я заметила, как напряжены его плечи, как он старается не смотреть мне за спину, но всё равно смотрит краем глаза. — Ты... — начал он и замолк. Сглотнул. Отвернулся к двери. — Ладно. Завтрак в лобби через полчаса. Успеем. Он взял ключ-карту, и его пальцы слегка дрожали, когда он вставлял её в щель на стене. Мы вышли в коридор, и я шла впереди, чувствуя его взгляд на своей спине — тяжёлый, горячий, почти осязаемый. Кожа под этим взглядом покрывалась мурашками, которые не исчезали до самого лифта. А когда мы зашли внутрь и дверь закрылась, я увидела в зеркале, как он смотрит на мои лопатки, и поняла, что он даже не пытается этого скрыть.