Сеанс Томления

Мы вышли из лифта, и я уже направилась в сторону основного зала, где пахло кофе и выпечкой, где слышались голоса и звон посуды, но Гаррет вдруг взял меня за руку и мягко, но уверенно развернул в другую сторону. Я не успела ничего возразить, потому что всё произошло слишком быстро. Его ладонь на моём запястье была горячей, пальцы чуть сжались, и я почувствовала, как моё тело подчинилось этому движению. Я сделала несколько шагов в сторону небольшого мини‑бара, расположенного в углу лобби, где стояли высокие вертикальные стулья, придвинутые друг к другу так близко, что между ними почти не оставалось пространства. Он отпустил мою руку, подошёл к стойке и что‑то сказал бармену. А я стояла, чувствуя, как щёки начинают розоветь, потому что не понимала, зачем мы здесь, почему не идём завтракать, почему он привёл меня в это тесное, почти интимное место, где стулья были рассчитаны на то, чтобы сидеть плечом к плечу. Он вернулся с двумя бокалами, поставил их на стойку и жестом пригласил меня сесть. Я села на высокий стул, чувствуя, как босые ноги в сланцах не достают до пола. Он сел рядом, на стул, который стоял так близко, что я ощущала его торс, его плечи почти физически, хотя между нами было несколько сантиметров воздуха. Его колено практически вжималось в мой стул, и каждый раз, когда он чуть поворачивался, его бедро касалось моего. Я взяла бокал с сидром, сделала глоток, чувствуя, как сладкий, чуть терпкий напиток стекает по горлу, и повернулась к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от его близости. — Почему мы не пошли на завтрак? — спросила я, глядя на его профиль, на его губы, которые сжимались вокруг соломинки. — Зачем вы...ты позвал сюда? Он отпил сидр невозмутимо, не спеша, явно видя мою реакцию, мои горящие щёки, мои дрожащие пальцы, и сказал, и его голос был низким, спокойным, будто ничего необычного не происходило, будто мы каждый день сидели в тесных мини‑барах на рассвете: — Я хотел кое‑что отрепетировать. Я почувствовала, как щёки заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо, пока я нахожусь рядом с ним. Опустила глаза, сделала ещё один глоток сидра, стараясь успокоиться, но его близость, его колено, которое касалось моего стула, его запах, смешивающийся с запахом сладкого сидра, не давали мне расслабиться ни на секунду. — Сегодня ретрит начнётся с пары часов по профориентации, — продолжил он, и его голос стал чуть деловитее, чуть спокойнее, будто он переключался на рабочий режим. — Ты можешь ходить, можешь не ходить. Ты больше как спутница. Но мне бы очень помогло, если бы ты пошла. Только тогда ты должна быть готова, что там для тех, кто идёт вместе, предусмотрены совместные диванчики. Чтобы было комфортнее. Я сглотнула, не зная, что ответить, и кивнула, делая вид, что меня очень интересует этикетка на бокале, хотя на самом деле я не видела ничего, кроме его пальцев, сжимающих стекло. Он сказал «комфортнее» таким тоном, будто это было самым обычным делом в мире. Будто сидеть на совместных диванчиках с незнакомым мужчиной, прижиматься плечом к плечу, чувствовать его тепло — это было то, что я делала каждый день. Я не успела ничего умнее придумать, потому что мысли путались, а в голове билась только одна паническая мысль: он снова будет рядом, снова близко, снова так, что я не смогу дышать. — Это... — сказала я, и голос прозвучал возмущённо, даже слишком громко для этого тихого уголка лобби. Бармен поднял на меня глаза. — Это комфортнее? Выпалила это и тут же пожалела. Потому что он смотрел на меня с той самой лёгкой, опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени. Он ждал именно этой реакции. Намеренно подвёл меня к этому вопросу, чтобы увидеть, как я смущаюсь, как краснею, как теряю дар речи. — Для них — да, — ответил он, делая ещё один глоток сидра, не отрывая от меня взгляда. — Для нас... посмотрим. Я сжала бокал так сильно, что пальцы побелели, и отвернулась, чувствуя, как его колено всё ещё касается моего стула, как его бедро почти прижимается к моему, как это утро, этот сидр, эта его усмешка — всё это было слишком. Слишком много, слишком рано, слишком близко. Я сидела, сжимая бокал с сидром, чувствуя, как его колено касается моего стула, как его плечо почти прижимается к моему, и пыталась унять этот бешеный пульс, который колотился где-то в горле. Он допил свой сидр, поставил бокал на стойку и повернулся ко мне, и в его глазах была та самая лёгкая, опасная усмешка, которая появлялась каждый раз, когда он видел моё смущение. — Слушай, — сказал он, и его голос стал тише, почти интимным, будто он собирался открыть мне какой-то секрет. — Давай я перечислю тебе вещи, от которых ты не должна смущаться. Ладно? Я подняла на него глаза, чувствуя, как мои щёки уже горят, и кивнула, хотя внутри меня всё кричало, что лучше бы он молчал, что каждое его слово только подливает масло в этот пожар, который разгорается во мне с каждой секундой. — Во-первых, когда я беру тебя за руку, — начал он, загибая палец, и я почувствовала, как по моей коже побежали мурашки. — Это просто жест. Ничего больше. Во-вторых, когда я обнимаю тебя за талию, это тоже не повод краснеть до корней волос. В-третьих, когда я стою близко, например, сейчас, когда наши колени почти касаются, это не значит, что я собираюсь тебя съесть. В-четвёртых... Он не успел закончить, потому что я вдруг почувствовала, как жар, который копился во мне весь этот разговор, ударил в голову с такой силой, что мир вокруг меня качнулся. Его слова, его голос, его близость, его колено, которое действительно почти касалось моего, — всё это смешалось в один горячий, липкий ком, и я потеряла равновесие. Мой стул качнулся, я дёрнулась, пытаясь удержаться, и в следующую секунду его рука уже лежала на моей талии, придерживая меня, его пальцы сжали ткань комбинезона, и я почувствовала, как его ладонь обжигает мою кожу через тонкий хлопок. — Осторожнее, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, с той самой ноткой, от которой у меня перехватывало дыхание. — Не падай. Я не каждый день буду тебя ловить. Он рассмеялся — тихо, мягко, и я увидела, как его глаза блестят, как уголки его губ поднялись, и от этого смеха, от его руки на моей талии, от его близости мои щёки вспыхнули с новой силой. Я почувствовала, как жар разливается по всему телу, как низ живота сжимается в тугой, горячий узел, как мои пальцы дрожат, когда я ставлю бокал на стойку. Я аккуратно, стараясь не задеть его локтем, выскользнула из этого тесного пространства между стульями, отодвинулась так резко, что едва не задела проходящего мимо официанта, и встала, чувствуя, как мои ноги дрожат, как они едва держат меня. — Я... я очень хочу есть, — сказала я, и мой голос прозвучал сбивчиво, слишком громко, слишком нервно. — Пойдёмте... ээ... пойдём. Я поправила комбинезон, провела рукой по волосам, стараясь унять эту дрожь, и почувствовала, как он встаёт рядом, как его рука снова ложится на мою спину, уже привычно, уверенно, и ведёт меня в сторону основного зала, где пахнет кофе и выпечкой, где люди, и шум, и безопасное расстояние, которое я, кажется, начинала ненавидеть и любить одновременно.