Сеанс Томления

Мы подошли к стойке с завтраками, и шум общего зала, голоса других постояльцев, запах свежей выпечки наконец‑то помогли прийти в себя после того тесного, душного мини‑бара. Рука сама потянулась к тарелке, взгляд скользнул по йогуртам — обычный или фруктовый? — и уже почти решила взять оба, когда вдруг он оказался за моей спиной. Не рядом. Именно за спиной. Так близко, что сквозь тонкую ткань комбинезона ощущалось тепло его тела, а на шее — его дыхание, когда он наклонился, будто тоже рассматривал йогурты. — Я бы хотел, — голос низкий, хриплый, с той самой опасной ноткой, от которой всегда перехватывает дыхание, — закончить список. Слова ударили где‑то в животе горячей волной. Жар разлился по телу, поднялся к щекам, к ушам, к шее. Рука с упаковкой хлопьев дрогнула. Хлопья рассыпались по стойке, по йогурту, по пальцам. Замерла, чувствуя его взгляд на своём профиле, на горящих щеках, на дрожащих руках. Краска залила лицо и мои щёки стали пунцовыми. В голове пронеслось что‑то резкое, вроде «вы что, с ума сошли, тут люди кругом, давайте не будем устраивать секс‑шоу за завтраком», но слова застряли в горле. Не могла произнести вслух, не могла признаться даже себе: его близость действует так сильно, что контроль над руками и мыслями теряется мгновенно. Я слишком быстро отвернулась и схватила салфетку, после принялась собирать рассыпанные хлопья. Пальцы дрожали, мелкие кусочки не поднимались а прилипали к влажной от пота коже. Он не двигался. Просто стоял за спиной. И осознание того, что он видит каждое движение, каждую попытку справиться с этим жаром, только разжигало его с новой силой. — Пошли есть, — выдохнула, и голос прозвучал хрипло, сбивчиво, будто только что бежала. Тарелка с йогуртом в руках, пальцы отряхнуты от крошек — и к свободному столику. Он идёт следом. Рука снова ложится на спину — от этого прикосновения плечи напрягаются, дыхание сбивается окончательно. Когда я сидела вжавшись в спинку стула, и смотрела в свою тарелку...мне было неловко от его взгляда который прожигает насквозь. Мое внимание было приковано к нему, к его рукам, к его губам. К тому, как он сидит напротив — спокойный, расслабленный, будто ничего не случилось. Будто не сказал только что «закончить список» таким тоном, от которого щёки до сих пор горят. Тело отреагировало остро, и в голове — сплошное недоумение. Почему он действует на меня так? Почему от одного его шёпота, от одного слова внутри всё переворачивается? Не узнаю себя. Не понимаю, что происходит. Злость поднимается до дрожи в пальцах, до желания встать и уйти, хлопнув дверью. Злюсь на него. Злюсь на себя. Злюсь на то, что в мои планы совершенно не входило лишаться девственности на каком‑то ретрите практически с незнакомцем. Но тело, кажется, не слушает мои планы. Не слушает голос разума. Не слушает ничего, кроме его голоса, который всё ещё звучит в ушах: «закончить список». Я отодвинула тарелку, взяла чашку с чаем и сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, и этот обжигающий, резкий вкус помог мне немного прийти в себя. Я поставила чашку, провела пальцами по её краю, собираясь с мыслями, и пробормотала, не поднимая на него глаз, чувствуя, как мои щёки снова начинают розоветь: — Ладно. Заканчивай твой список. Я слушаю. Я сказала это и тут же пожалела, потому что воздух между нами стал каким-то другим — плотным, горячим, почти неприличным. Я не смотрела на него, но чувствовала, как он улыбается, чувствовала эту его лёгкую, опасную усмешку, которая появлялась каждый раз, когда я сдавалась. Я сжала чашку обеими руками, вцепилась в неё как в спасательный круг, и приготовилась слушать, хотя знала, что каждое его слово будет для меня испытанием. Я сидела, сжимая чашку с чаем обеими руками, и чувствовала, как он смотрит на меня из-за столика, как его взгляд становится тяжелее, темнее, когда я сказала «я слушаю». Он откинулся на спинку стула, и я заметила, как его пальцы постукивают по столу, как он собирается с мыслями, или, наоборот, не собирается, а просто тянет время, чтобы я ещё больше накрутила себя. — В-четвёртых, когда я поправляю твои волосы, это ровно то, что ты видишь — просто жест. В-пятых, когда я смотрю на твои губы... — он сделал паузу, будто подбирал слова, — честно? Сам не знаю, почему. Может, потому что ты часто кусаешь их, когда нервничаешь. И это отвлекает... Я почувствовала, как жар снова поднимается откуда-то из живота, как он разливается по груди, по шее, по лицу. Я попыталась взять ложку, чтобы продолжить есть йогурт, но мои пальцы дрожали, и я не могла удержать её ровно. — В-шестых, — продолжил он, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее, — когда я стою близко, например, как сейчас, за этим маленьким столиком, где наши колени почти касаются, это не повод краснеть и ронять продукты. Он сказал это, и я вдруг почувствовала, как воздух вокруг меня стал плотным, горячим, как он сжал меня со всех сторон, не давая дышать. Пространство сузилось до размеров этого столика, до его лица, до его губ, которые двигались, произнося слова, которые я уже не слышала, потому что в ушах шумело, а перед глазами всё плыло. Моя ложка дрогнула, выскользнула из пальцев и с громким звоном упала на пол, отскочила от плитки и закатилась под соседний столик. Я резко встала, чувствуя, как стул отодвинулся с противным скрипом, как несколько человек за соседними столиками обернулись на звук. Мои щёки горели, мои руки дрожали, моё дыхание было таким частым, что я не могла вымолвить ни слова. Я стояла, чувствуя, как он смотрит на меня снизу вверх, как его брови чуть приподнялись, как он явно не ожидал такой бурной реакции. — Ханна, — сказал он, и его голос был мягким, почти удивлённым, будто он не понимал, что произошло. Потом он посмотрел на часы, нахмурился, и добавил спокойно, будто ничего не случилось: — Ну да, в принципе, нам и так уже пора. Лекция скоро начнётся. Я не ответила. Я просто стояла, чувствуя, как мои колени дрожат, как я не могу сделать шаг, потому что боюсь, что они подкосятся. Он встал, аккуратно, не спеша, взял со стола ключ-карту и подошёл ко мне, и его рука снова легла на мою спину, чуть ниже лопаток, там, где комбинезон открывал кожу, и это прикосновение было одновременно успокаивающим и обжигающим. — Идём, — сказал он тихо, и я пошла за ним, чувствуя, как его ладонь ведёт меня между столиками, к выходу из ресторана, к лифту, к этому дню, который обещал быть ещё более жарким, чем утро.