Сеанс Томления

Я остановилась у кулера, взяла бутылку с водой, которая стояла на столике рядом, и сжала её так сильно, что пластик захрустел. Мне было одновременно стыдно за своё неожиданное поведение за завтраком, за эту ложку, которая упала с таким звоном, за то, что я вскочила, как ужаленная, и не могла вымолвить ни слова в своё оправдание. И ещё я хотела запастись водой, потому что чувствовала, что без неё не высижу эту лекцию, не выдержу его близости, его голоса, его взгляда, который, казалось, видел меня насквозь. Он стоял рядом, терпеливо наблюдая за моей бурей эмоций, не торопя, не спрашивая, просто смотрел, как я сжимаю бутылку, как мои пальцы дрожат, как я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. В его взгляде не было насмешки, только какое-то спокойное, почти тёплое ожидание, будто он знал, что я справлюсь, что мне просто нужно немного времени. Мы подошли к дверям конференц-зала, и я увидела, что внутри уже сидели люди — организаторы, спонсоры, другие участники ретрита, которых я не знала, но которые, наверное, знали друг друга. Гаррет взял меня за руку, и мы прошли к свободным местам в середине зала, где стояли небольшие двухместные диваны, такие тесные, что между сидящими почти не оставалось пространства. Он сел первым, и я опустилась рядом, чувствуя, как наши бёдра почти касаются, как его плечо прижимается к моему, как его рука ложится на подлокотник с моей стороны, и его пальцы оказываются в нескольких сантиметрах от моей талии. В зале было много людей, они переговаривались, листали программы, поправляли микрофоны, и я уже начала успокаиваться, думая, что в этом шуме, в этой толпе мы можем быть просто двумя случайными людьми, которые сидят рядом. Но Гаррет вдруг придвинулся ко мне, наклонился так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах, и прошептал, и его голос был низким, почти неслышным, но каждое слово врезалось в меня как удар: — Хорошо, что мы вместе. Это выглядит очень убедительно. Продолжай в том же духе. Я замерла, чувствуя, как моё дыхание сбилось окончательно, как горячая волна жара разлилась от его губ по всему моему телу, как низ живота сжался в тугой, ноющий узел. Я открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался не звук, а какой-то полувздох, полустон, который я едва успела подавить, прикусив губу. Я сжала бутылку с водой так сильно, что пластик треснул, и несколько капель выплеснулось мне на пальцы. Он начал говорить что-то ещё, наверное, про то, чтобы я не переигрывала, что он не имел в виду ничего такого, но я не слышала его слов, потому что в ушах шумело, а перед глазами плыло от его близости, от его голоса, от этого жара, который разъедал меня изнутри. Вдруг свет в зале притушили, и на экране перед нами появилась заставка с названием лекции. Кто-то взял микрофон, и голос ведущего разнёсся по залу, приветствуя участников, объявляя начало первого дня ретрита. Гаррет замолчал, отодвинулся на несколько сантиметров, и я выдохнула, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле, как мои пальцы всё ещё дрожат, сжимая треснувшую бутылку, как я не знаю, сколько ещё смогу выдержать эту пытку быть рядом с ним и делать вид, что это просто игра. Лекция началась, и я постаралась сосредоточиться на словах ведущего, который рассказывал о современных подходах в психотерапии, о новых методиках, о том, как важно адаптироваться к изменяющемуся миру. На экране сменялись слайды с графиками, схемами, фотографиями улыбающихся пациентов, но я почти не видела их, потому что всё моё внимание было приковано к нему, к Гаррету, который сидел рядом на этом тесном, двухместном диване, и его плечо касалось моего плеча, а его бедро — моего бедра. Он слушал внимательно, я видела это по тому, как его голова чуть повёрнута к экрану, как его пальцы постукивают по подлокотнику, когда он что-то обдумывает, как он иногда наклоняется вперёд, чтобы лучше видеть. Он делал пометки в блокноте, который держал на коленях, и я смотрела на его руку, на то, как его пальцы сжимают ручку, как они выводят ровные, аккуратные буквы, и думала о том, как эти же пальцы лежали на моей талии, на моей шее, как они застёгивали молнию на моём платье. Я отвлекалась на него постоянно. На то, как он поправляет воротник рубашки, когда ему становится жарко. На то, как он проводит рукой по своим и без того идеальным волосам, убирая челку со лба. На то, как его губы чуть шевелятся, когда он повторяет про себя какие-то термины. Я смотрела на его профиль, на его скулы, на его ресницы, которые отбрасывали тень на щёки при мягком свете проектора, и чувствовала, как внутри меня снова разгорается этот жар, который я пыталась погасить водой, дыханием, попытками сосредоточиться на лекции. Но я заметила, что и он отвлекается. Не так, как я, не открыто, не так явно, но я чувствовала это по его телу. По тому, как иногда его пальцы переставали постукивать по подлокотнику и замирали, будто он забыл, что делал. По тому, как его дыхание становилось чуть глубже, чуть чаще, когда я поправляла волосы или наклонялась, чтобы достать воду из сумки. По тому, как он чуть заметно поворачивал голову в мою сторону, когда думал, что я не смотрю, и я видела это краем глаза, видела, как его взгляд скользит по моему профилю, по моим губам, по моим рукам, и тут же возвращается к экрану, будто его поймали на чём-то запретном. В какой-то момент я наклонилась к своей сумке, стоящей на полу, чтобы достать бутылку с водой, и почувствовала, как его рука, лежащая на подлокотнике, чуть сжалась, как его пальцы напряглись, будто он хотел дотронуться до меня, но удержался. Я выпрямилась, сделала глоток воды, и наши взгляды встретились на долю секунды. В его глазах было что-то тёмное, горячее, почти опасное, и я быстро отвела глаза, чувствуя, как мои щёки снова заливаются румянцем. Лекция продолжалась, ведущий рассказывал о важности эмпатии, о том, как психолог должен уметь чувствовать пациента, но не растворяться в его проблемах. Гаррет снова сосредоточился на записях, и я смотрела на его руки, на его пальцы, на то, как они быстро, почти механически, выводят слова, и думала о том, что между нами сейчас происходит то же самое — мы сидим рядом, касаемся друг друга, чувствуем каждое движение, каждое дыхание, и не можем понять, где заканчивается игра и начинается правда. В какой-то момент ведущий объявил перерыв, и зал наполнился шумом, движением, людьми, которые вставали, потягивались, направлялись к столикам с напитками. Я тоже хотела встать, но Гаррет положил руку мне на колено — легко, почти невесомо, но от этого жеста я замерла, чувствуя, как его пальцы обжигают кожу через тонкую ткань комбинезона. — Посидим ещё минуту, — сказал он тихо, и его голос был таким низким, таким хриплым, что я не смогла возразить. Я сидела, чувствуя, как его пальцы лежат на моём колене, как они чуть заметно поглаживают ткань, как этот жест, такой простой, такой обыденный, заставлял моё сердце биться так сильно, что я боялась, он услышит этот стук. Я смотрела прямо перед собой, на пустой экран, и не могла дышать полной грудью, потому что воздух вокруг нас стал слишком плотным, слишком горячим. — Ты постоянно что-то анализируешь в голове, — сказал он, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моём колене. — И горишь вся. Прямо полыхаешь. Слишком напряжена. Уже скоро конец лекции, потерпи немного. Он убрал руку, встал и потянулся, и я заметила, как его рубашка натянулась на плечах, как на секунду открылась полоска кожи на животе, и я снова почувствовала этот жар, который разливался по всему телу от одного только вида его тела. Я отвела глаза, встала следом, чувствуя, как мои ноги дрожат, как я едва держусь на них, и пошла за ним к столику с напитками. Он взял две чашки, налил кофе в одну, чай в другую и протянул мне чай, и я снова заметила, как его пальцы задержались на моих дольше, чем нужно, как он смотрел на меня поверх чашки, и в его глазах было то самое тёмное, горячее выражение, которое появлялось каждый раз, когда мы оставались наедине. Я сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, и постаралась расслабиться, хотя это было почти невозможно, когда он стоял рядом, когда его плечо касалось моего плеча, когда его запах смешивался с запахом кофе и выпечки. Перерыв закончился, и мы снова сели на наш тесный диванчик. Лекция продолжилась, ведущий рассказывал о новых исследованиях, показывал картинки, диаграммы, но я снова не слушала. Я смотрела на его руки, лежащие на коленях, на его профиль, на его губы, и чувствовала, как внутри меня снова разгорается этот жар, который я уже не пыталась погасить. Я просто сидела, сжимая чашку с чаем, и ждала, когда эта лекция закончится, когда мы выйдем отсюда, когда я смогу выдохнуть и перестать чувствовать его каждую секунду. Я сидела, сжимая чашку с чаем, и чувствовала, как внутри меня бушует этот жар, который не утихал, а только нарастал с каждой минутой, проведённой рядом с ним. Я поймала себя на мысли, что так нельзя. Это невозможно. Это какой-то бред. Я не могу каждую секунду думать о том, как его пальцы лежали на моём колене, как его дыхание касалось моей шеи, как он смотрел на меня своим тёмным, горячим взглядом. Я должна была взять себя в руки. Должна была отвлечься. Должна была перестать вести себя как подросток, который впервые влюбился и потерял голову.