Сеанс Томления

После лекции мы вышли из зала, и я чувствовала, как мои ноги дрожат, как я едва держусь на них, потому что всё напряжение, которое копилось во мне два часа, наконец отпустило, и теперь моё тело требовало отдыха. Гаррет шёл рядом, его рука лежала на моей спине, чуть ниже лопаток, и я знала, что это просто для вида, для тех организаторов, которые могли нас увидеть, но от этого прикосновения моя кожа всё равно горела, а дыхание сбивалось. — Я в номер, — сказала я, останавливаясь у лифта. — Мне нужно переодеться и... просто побыть одной. Хотя бы полчаса. Он кивнул, не споря, не спрашивая, просто нажал кнопку вызова, и мы зашли в лифт. Внутри никого не было, и мы снова остались вдвоём в этом тесном, зеркальном пространстве, где я видела наши отражения со всех сторон — его высокую фигуру, свои взлохмаченные волосы, свои горящие щёки. Я смотрела в пол, не поднимая глаз, и считала секунды до тех пор, пока дверь не откроется. Они открылись, и я вышла первой, почти выбежала, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину. Я достала ключ-карту, открыла дверь номера, зашла внутрь и хотела закрыться, но он вошёл следом, и дверь захлопнулась за нами обоими. — Я не буду мешать, — сказал он, проходя к своему креслу и садясь в него, беря в руки ноутбук. — Делай что хочешь. Я просто поработаю. Я кивнула, чувствуя, как мои пальцы дрожат, когда я расстёгивала молнию на комбинезоне, и пошла в ванную, чтобы переодеться. Я сняла комбинезон, надела свободные шорты и лёгкую футболку, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Девушка там была бледной, с тёмными кругами под глазами, с влажными после воды ресницами, и я не узнавала её. Она была незнакомкой, которая потеряла контроль над своим телом, над своими мыслями, над своей жизнью, и эта потеря контроля пугала меня больше, чем любые слова, которые мог сказать Гаррет. Я вышла из ванной, села на кровать, поджав под себя ноги, и взяла телефон, чтобы хоть чем-то занять руки. Он сидел в кресле, печатал что-то на ноутбуке, и я смотрела на его пальцы, которые быстро бегали по клавишам, на его лицо, которое было сосредоточенным, спокойным, и думала о том, как он может быть таким невозмутимым, когда у меня внутри всё горит, плавится, рушится. — Ханна, — сказал он, не поднимая головы, и я вздрогнула. — Ты слишком громко дышишь. Я слышу даже отсюда. Я сжала телефон так сильно, что экран погас, и почувствовала, как мои щёки заливаются краской. — Извини, — ответила я, стараясь дышать тише, но это было почти невозможно, потому что он сидел рядом, и его запах заполнял комнату, и его присутствие давило на меня тяжестью, от которой я не могла избавиться. Я легла на кровать, повернулась лицом к стене, закрыла глаза и попыталась уснуть. Не потому что хотела спать, а потому что хотела перестать чувствовать его, перестать думать о нём, перестать сходить с ума от этого жара, который разъедал меня изнутри. Я слышала, как он печатает, как его пальцы стучат по клавишам, как он иногда вздыхает или откидывается на спинку кресла, и каждый звук отдавался во мне горячей волной. Я сжимала подушку, вцеплялась в край простыни и молилась, чтобы этот день закончился как можно скорее, чтобы ночь принесла мне хоть какое-то облегчение, чтобы я наконец перестала чувствовать то, что чувствую, и делать вид, что ничего не происходит. Я лежала на кровати, повернувшись лицом к стене, и пыталась делать вид, что сплю, но моё дыхание было слишком неровным, слишком громким, чтобы быть настоящим сном. Я слышала, как он печатает, как его пальцы стучат по клавишам, как он иногда вздыхает или откидывается на спинку кресла, и каждый звук отдавался во мне горячей волной. Я уже начала успокаиваться, когда вдруг услышала, что он встал. Его шаги приблизились к кровати, и матрас прогнулся под его весом — он сел рядом, на самый край, не касаясь меня, но так близко, что я чувствовала тепло его тела через простыню, через воздух, через эту тишину, которая снова стала плотной и тяжёлой. Я замерла, не поворачиваясь, чувствуя, как моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Я услышала, как бутылка с водой звякнула о стекло прикроватного столика — ледяная, с каплями конденсата, которые, наверное, стекали по пластику. Он взял её, открутил крышку и сделал глоток, и я услышала, как он сглотнул, и этот звук был таким громким, таким интимным в этой тишине, что мои пальцы сжали подушку сильнее. Потом его голос — низкий, томный, тихий, такой медленный, что каждое слово растягивалось в бесконечность, проникало под кожу, оседало где-то в груди, заставляло моё тело напрягаться и расслабляться одновременно: — Нам нужно решить эту проблему. Я почувствовала, как внутри меня всё оборвалось, а потом вспыхнуло паникой. Проблему? Какую проблему? О чём он говорит? Я резко села на кровати, отодвинулась от него на безопасное расстояние, вжалась спиной в изголовье, и выпалила, чувствуя, как мой голос дрожит, как он слишком высокий, слишком быстрый, слишком нервный: — Какую проблему? Нет никакой проблемы. Я спокойна. Полностью спокойна. И равнодушна. Абсолютно. И вообще, вы мешаете мне отдыхать. Я пытаюсь уснуть, а вы сидите здесь и говорите какие-то загадки. Я говорила и понимала, что несу чушь, что мои слова звучат неубедительно, что мои щёки горят, а пальцы дрожат, и он видит всё это, он смотрит на меня своим тёмным, пристальным взглядом, и в уголках его губ застыла лёгкая, почти незаметная усмешка, от которой мне хотелось провалиться сквозь землю. Он хмыкнул — тихо, низко, и этот звук прокатился по моей коже как горячая волна, заставил мурашки побежать по спине, по рукам, по ногам. Он не двигался, не приближался, просто сидел на краю кровати, держа в руке ледяную бутылку воды, и смотрел на меня так, будто я была самой забавной вещью, которую он видел в своей жизни. — У нас впереди две недели, Ханна. Мы только приехали. Если ты будешь краснеть при каждом моём прикосновении, дрожать от каждого шёпота и ронять продукты за завтраком, это вызовет вопросы. А вопросы нам не нужны. Нам нужно, чтобы всё выглядело естественно. Как у нормальной пары, которая приехала отдыхать и работать. Он встал, одёрнул рубашку и уже собрался идти к своему креслу, когда я вдруг почувствовала, что что-то не так, что в его словах есть какая-то нелогичность. Я подняла на него глаза, чувствуя, как моя неуверенность борется с желанием спросить, и сказала, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала: — Разве тебе не нужно было этого... Если я играю твою спутницу... Всё логично. Что они заметят? Что я краснею рядом с тобой? Это же нормально для девушки, которая рядом с мужчиной, который ей... ну, который ей не безразличен. Разве это не делает нашу пару более убедительной? Я сказала это и тут же пожалела, потому что мои слова прозвучали слишком откровенно, слишком близко к правде, которую я не хотела признавать даже перед собой. Я опустила глаза, чувствуя, как мои щёки снова заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, и сжала подушку, ожидая его ответа, боясь его, и в то же время желая услышать, что он скажет. Он замер. Я видела это краем глаза — как его плечи напряглись, как его пальцы сжались в кулак, как он сделал медленный, глубокий вдох, будто собирался с силами. Я не поднимала головы, не могла, потому что боялась увидеть в его глазах насмешку или, что ещё хуже, что-то такое, от чего я потеряю остатки своего самообладания. Я смотрела в пол, чувствуя, как мои щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, и ждала. Тишина тянулась, тяжёлая, густая, почти неприличная, и я слышала, как он дышит — ровно, глубоко, но я знала, что он не спокоен, потому что его пальцы, которые я видела краем глаза, сжались в кулак, а потом медленно разжались. Он не ответил сразу. Я думала, он скажет что-то резкое или, наоборот, проигнорирует мои слова. Но он просто стоял, и я чувствовала его взгляд на своих волосах, на своих плечах, на своих руках, которые сжимали подушку так, что ногти впивались в ткань. Потом он шагнул ко мне. Один шаг. И я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он сел на край кровати — не рядом, нет, оставив расстояние, но такое маленькое, что я чувствовала тепло его тела через воздух, через простыню, через этот полумрак, который окутывал нас. — Ханна, — сказал он, и его голос был низким, почти шёпотом, и я услышала в нём ту самую хрипотцу, от которой у меня подкашивались колени. — Посмотри на меня. Я подняла голову. Его глаза были тёмными, почти чёрными в этом свете, и он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этой комнате, в этом отеле, на этом острове. В его взгляде не было насмешки. Не было злости. Было что-то другое, что-то, чему я боялась дать название. — Ты права, — сказал он, и его голос стал ещё тише, ещё интимнее. — Это делает нашу пару более убедительной. Твои реакции... они не проблема. Они — наше преимущество. Я сглотнула, чувствуя, как его слова падают на мою кожу, как они оседают где-то в груди, заставляя сердце биться чаще. — Но, — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моим губам, задержался на секунду, потом снова поднялся к глазам, — ты должна научиться контролировать их. Не убирать. Контролировать. Чтобы они выглядели естественно, а не как паническая атака. Потому что если ты будешь так реагировать на каждое моё прикосновение, люди подумают не то, что я твой парень. Они подумают, что я тебя похитил и ты меня боишься. Он усмехнулся — уголком губ, коротко, и эта усмешка была такой тёплой, такой неожиданной, что у меня перехватило дыхание. — А это уже не вписывается в наш план, — добавил он. Я почувствовала, как мои губы сами собой растягиваются в улыбку — нервную, дрожащую, но настоящую. — Я постараюсь, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я только что проснулась. — Не обещаю, что получится, но постараюсь. Он кивнул, и его рука — медленно, давая мне время отстраниться, — легла поверх моей, сжимающей подушку. Его пальцы были тёплыми, сухими, и я почувствовала, как они чуть сжались, погладили тыльную сторону моей ладони, и этот жест — такой простой, такой обыденный — заставил меня забыть, как дышать. — Уже лучше, — сказал он, и я поняла, что он говорит не о моей руке, а о моей улыбке. — Так держать. Он убрал руку, встал и отошёл к окну, оставляя меня одну на кровати с горящими щеками, с колотящимся сердцем и с этой дурацкой улыбкой, которая не хотела уходить с моего лица. Я сжала подушку, прижала её к груди и подумала, что эти две недели будут самыми долгими и самыми короткими в моей жизни. И что я, кажется, начинаю получать от них удовольствие.