Сеанс Томления

От лица Ханны Сидела на краю кровати, уже переодевшись в лёгкое льняное платье цвета слоновой кости, которое взяла на вечер. Пальцы дрожали, когда поправляла край подола, ткань скользила по бёдрам, открывая колени, и никак не хотела лежать ровно. Гаррет стоял у зеркала, застёгивая запонки на белой рубашке. Смотрела на его руки, на пальцы, которые так ловко справлялись с маленькими металлическими застёжками, и думала о том, как эти же пальцы всего час назад лежали на моей руке, поглаживали тыльную сторону ладони, заставляя сердце биться где‑то в горле. Он повернулся ко мне. — Ты готова? Голос его, приятный и звучный, был тронут хрипотцой, от которой меня пробрала дрожь, пробудив мысли снова о каких‑то жарких сценах. Я заметила, как напряжены его челюсти. Как его взгляд скользнул по моему платью от ключиц к талии, от талии к подолу, задержался на вырезе, на бретелях, на том, как ткань облегает грудь. Он быстро отвернулся, будто поймал себя на чём‑то запретном, и я увидела, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул. — Да, — ответила, вставая. Ноги слегка дрожали, когда надела босоножки на небольшом каблуке. Ремешки обхватили лодыжки, и я заметила, что он смотрит на это, на то, как мои пальцы затягивают пряжку. Мы вышли из номера. Он пропустил меня вперёд, и я пошла по коридору, чувствуя его взгляд на своей спине, на лопатках, которые виднелись из‑за открытой спины платья. Ткань заканчивалась чуть ниже талии, и каждый шаг заставлял её чуть сдвигаться, открывая ещё несколько сантиметров кожи. Коридор был длинным, прохладным, наши шаги звучали в унисон. Слышала, как он дышит, ровно, глубоко, но с той лёгкой, едва уловимой напряжённостью, которая говорила: он не так спокоен, как хочет казаться. Подошли к лифту. Он нажал кнопку вызова. Дверь открылась почти сразу, и он пропустил меня вперёд, а потом зашёл сам. Пространство вокруг стало тесным, интимным, почти неприличным. Я влетела в стенку лифта, притеревшись спиной, ощущая, как ткань платья перебирается сзади, обнажая ещё больше кожи. Холод зеркальной поверхности обжёг лопатки, и я вжалась в него сильнее, будто пыталась охладить тот жар, что разгорался внутри. Он встал у панели с кнопками, не приближаясь, но и не отходя. Расстояние между нами в этом маленьком пространстве казалось огромным и ничтожным одновременно. Я видела, как под белой тканью его рубашки напрягаются мышцы плеч. Он нажал кнопку первого этажа. Лифт плавно поехал вниз. Внутри было тихо, только мотор гудел где‑то за панелью. Слышала, как он дышит. Как пальцы сжали поручень. Поручень лифта был ледяным, видимо, от кондиционера, а я была такой горячей, что, наверное, могла бы растопить этот металл одним прикосновением. Костяшки его пальцев побелели. Поняла: он делает это специально, сжимает поручень, чтобы не коснуться меня, чтобы не сократить расстояние, которое нас разделяло. Смотрела на его профиль, на скулы, на губы, которые были чуть сжаты, и чувствовала, как внутри снова разгорается этот жар. Он поднимался от живота, растекался по груди, заставлял кожу гореть там, где ткань платья касалась тела. Его взгляд, краем глаза, скользнул по моему отражению в зеркале, и я поёжилась под этим взглядом, потому что в нём было что‑то голодное, что‑то, от чего низ живота сжался в тугой, ноющий узел. — Ну как тебе Бали? — спросил он. Голос прозвучал слишком бодро, слишком громко для этого тесного пространства. Поняла: он пытается завести нейтральный разговор, чтобы разрядить обстановку, чтобы не сойти с ума от этой близости, от её запаха, от её присутствия. — Впечатления после первого дня? — Очень жарко, — ответила. Слова прозвучали двусмысленно даже для меня самой. Я говорила не о погоде. Я говорила о нём, о том, что творилось внутри. Щёки залились тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо. Он усмехнулся, коротко, одними уголками губ. Заметила, как его пальцы сжали поручень ещё сильнее. Как побелели суставы. — А лекция? — спросил он, и голос его стал чуть тише, чуть напряжённее. Хрипотка стала глубже, почти шёпотом. — Понравилось? Или скучно было? — Нормально, — ответила. Пальцы дрожали, когда поправляла край платья. Ткань снова скользнула по бедру, и я увидела, как его взгляд упал туда на секунду, замер, а потом резко отскочил. В горле пересохло. — Я не очень слушала, если честно. Отвлекалась. Он повернул голову. Наши взгляды встретились в зеркальном отражении. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них было что‑то такое, от чего перехватило дыхание. Голос его, низкий и хриплый, прозвучал почти шёпотом, когда он спросил: — На что отвлекалась? Я не ответила. Не могла. Правда была слишком откровенной, слишком опасной. Я отвлекалась на него. На его руки, которые держали ручку. На его профиль на фоне экрана проектора. На то, как его губы шевелились, когда он повторял про себя какие‑то термины. На то, как пахло от него, деревом и чем‑то горьковатым, мужским. На то, как он один раз поправил воротник рубашки, и я увидела край ключицы, и у меня тогда пересохло в горле, а в голове промелькнула картинка, от которой стало трудно дышать. Он, кажется, понял моё молчание. Отвернулся, снова уставился на цифры этажей, которые медленно менялись. Услышала, как он выдохнул, шумно, почти судорожно, будто сдерживался из последних сил. Лифт остановился. Дверь открылась. Он вышел первым, повернулся и протянул мне руку. Взяла её. Его пальцы сжали мои, горячие, сухие, чуть шершавые. Он помог мне выйти и повёл в сторону ресторана. Оттуда пахло морепродуктами и соусом, там горели свечи и играла тихая музыка. Я шла рядом, чувствуя, как его рука лежит на моей спине, на открытой коже, там, где платье заканчивалось. Его ладонь была горячей, и каждый мой вдох заставлял её чуть смещаться, касаться новых участков, рождая мурашки, которые бежали от поясницы до самой шеи. Думала о том, что этот вечер будет ещё более жарким, чем утро. И что я, кажется, начинаю привыкать к этому жару. Привыкать к тому, как он смотрит. К тому, как его пальцы на секунду задерживаются на моей пояснице. К тому, что между нами больше нет этого идиотского «вы», только «ты», только его дыхание у моего виска и моё сердце, которое колотится где‑то в горле, разгоняя по венам этот липкий, сладкий, невыносимый жар.