Сеанс Томления

От лица Ханны Мы вошли в ресторан, и тёплый, золотистый свет свечей обволок нас, смешиваясь с запахами специй, морепродуктов и жареного мяса. Где-то в углу играл пианист, и его музыка была тихой, ненавязчивой, какой-то очень правильной для этого вечера. Гаррет шёл впереди, его рука всё ещё лежала на моей спине, и я чувствовала, как его пальцы чуть сжимают ткань платья, когда он здоровался с метрдотелем, кивал знакомым участникам ретрита, которые сидели за соседними столиками. Я старалась улыбаться, кивать, быть вежливой, но всё моё внимание было приковано к нему, к его голосу, к его запаху, к тому, как его ладонь обжигает мою кожу через тонкий лён. Жар поднимался оттуда, от его пальцев на моей пояснице, растекался по позвоночнику, спускался ниже, в живот, заставляя внутренности сжиматься в тугой, ноющий узел. Воздух в ресторане был плотным, пропитанным ароматами чеснока, розмарина и жареного масла, и каждый вдох давался с трудом, потому что лёгкие отказывались работать, когда он был так близко. Мы прошли в отдаленный в углу, у окна, где было тише и почти не было людей, и мы прошли туда, лавируя между столиками, где люди ели, смеялись, пили вино. Отодвинув для меня стул, и я села, чувствуя, как мои пальцы дрожат, когда я поправляла салфетку на коленях. Он сел напротив, и между нами оказался стол, покрытый белой скатертью, с хрустальными бокалами, серебряными приборами и маленькой свечой в стеклянном подсвечнике, которая бросала тени на его лицо, делая его ещё более красивым, ещё более недосягаемым. Пламя свечи мерцало, и его свет ложился на скулы Гаррета, подчёркивая резкие линии, бликовал в глазах, делая их почти чёрными, и я видела, как тени танцуют на его губах, на его шее, на ключицах, которые виднелись из-за расстёгнутой верхней пуговицы рубашки. От этого зрелища у меня пересохло в горле, а ладони стали влажными. Я незаметно вытерла их о салфетку, но жар никуда не делся, он только усилился, когда я заметила, что он смотрит на это движение. Каждый раз, когда язык скользил по нижней губе, я видела, как его взгляд падал туда, задерживался, и от этого взгляда губы начинали гореть, будто он касался их, а не просто смотрел. Я чувствовала это тепло на коже, физически, почти осязаемо, и низ живота снова наполнялся той тягучей, сладкой тяжестью, от которой хотелось сжать бёдра и зажмуриться. Официант подошёл, и Гаррет, не глядя на него, заказал на двоих — креветки, мидии, устрицы, лобстера, какие-то ракушки в сливочном соусе, бокал белого вина для себя и воду с газом для меня. Его голос был ровным, спокойным, будто он делал это каждый день, будто мы сидели так сотни раз, и я смотрела на его руки, на его пальцы, которые лежали на столе, и думала о том, как они сжимали поручень в лифте, как они держали мою руку, когда мы выходили, и как они сейчас спокойны, расслаблены, будто ничего не произошло. Но я видела, как под тонкой кожей его запястий бьётся пульс — быстро, неровно, и это меня почему-то успокоило. Он не был таким невозмутимым, как хотел казаться. Он тоже горел. Он тоже не мог дышать ровно. Официант ушёл, и мы снова остались вдвоём, только свеча между нами и тихая музыка, которая плыла откуда-то из угла. Я смотрела на Гаррета, он смотрел на меня, и я чувствовала, как эта тишина становится всё плотнее, всё тяжелее, всё более неприличной. Жар от свечи смешивался с моим внутренним жаром, и я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он. — Ты сегодня очень красивая, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, и я почувствовала, как мои щёки заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который, наверное, никогда не покинет моё лицо. Кровь прилила к лицу, к шее, к ключицам, и я почувствовала, как горит каждый сантиметр кожи, который был открыт. Я опустила глаза, не выдержав его взгляда, и уставилась на свои пальцы, которые теребили край салфетки. Кончики пальцев были красными, горячими, и я сжала их в кулак, пытаясь унять эту дрожь. — Спасибо, — ответила я, и голос прозвучал хрипло, будто я только что проснулась. — Ты тоже... очень хорошо выглядишь. Он усмехнулся, уголком губ, коротко, и от этой усмешки у меня внутри всё перевернулось. Он убрал руки со стола, откинулся на спинку стула, и я снова увидела, как его пальцы сжимают подлокотник, как напряжены его плечи, как он сдерживается, как он борется с собой, чтобы не перегнуться через стол, не коснуться меня, не сделать то, о чём мы оба, наверное, думали. Пот выступил на моей верхней губе, и я быстро вытерла его салфеткой, надеясь, что он не заметил. Но он заметил. Он замечал всё. Я видела это по тому, как его ноздри чуть раздулись, как он сделал глубокий вдох, будто вдыхал мой запах, и от этого жеста меня бросило в новый прилив жара, такой сильный, что закружилась голова. Официант принёс закуски, и я смотрела, как он расставляет тарелки, как ставит перед нами маленькие вилочки для устриц, как наливает вино в бокал Гаррета и воду в мой. Лёд в стакане с водой звенел, и я смотрела на прозрачные кубики, на то, как они тают, и завидовала им, потому что они могли охладиться, а я — нет. Я взяла вилку, и мои пальцы дрожали, когда я отрезала маленький кусочек лимона, выжала его на устрицу, поднесла её ко рту и проглотила, чувствуя, как солёная, скользкая плоть скользит по горлу, как острый, кислый вкус лимона смешивается с привкусом моря, и как его взгляд, тёмный, пристальный, следит за каждым моим движением, за каждым глотком, за каждым вздохом. Я взяла бокал с водой, прижала холодное стекло к горящим губам, и капельки конденсата стекли по пальцам, по запястью, оставляя влажные дорожки. Я сделала глоток, и ледяная вода обожгла горло, но не потушила жар внутри, только разожгла его сильнее. Я поставила бокал, и мои пальцы оставили на нём влажные отпечатки, и я смотрела, как они медленно исчезают, и думала о том, что его пальцы тоже могли бы оставить следы на моей коже, и эти следы не исчезли бы так быстро. Я взяла креветку которая оказалась теплая, скользкая и я принялась медленно очищать её. Поднесся креветку ко рту, задержала на секунду у самых губ и потом откусила...медленно, чувствуя, как горячий, чуть сладковатый сок брызнул на губы. Я аккуратно облизала их, не торопясь, кончиком языка, проводя по нижней, потом по верхней, пытаясь скрыть это действие рукой и подняла глаза на Гаррета... Он смотрел так, будто я только что сделала что-то неприличное. Его взгляд был тёмным, тяжёлым, прикованным к моим губам, и я заметила, как его пальцы сжали вилку, как побелели костяшки, как он сглотнул, и его кадык дёрнулся. Вместо того чтобы чтото прокоментировать он взял креветку, и я смотрела, как он очищает её от всего лишнего, медленно, почти чувственно.. — Попробуй лобстера, —после сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти шёпотом, и я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он взял лобстера, разломил клешню, и из неё показалось белое, нежное мясо, парящее над тарелкой. Он начал разделывать его — ловко, уверенно, его пальцы скользили по панцирю, вынимали кусочки мяса, складывали их на маленькую тарелку, и я смотрела на его руки, на его пальцы, и думала о том, как эти же пальцы лежали на моей талии, на моей шее, как они застёгивали молнию на моём платье. — Давай, — сказал он, протягивая мне маленькую вилочку с кусочком мяса. — Попробуй. Я взяла вилку, и наши пальцы встретились, когда я брала её, и от этого короткого, случайного касания по моей руке пробежал электрический разряд, от которого волоски на коже встали дыбом. Я поднесла мясо ко рту, откусила, и сладкий, нежный вкус растаял на языке, и я закрыла глаза на секунду, чувствуя, как он смотрит на меня, как его взгляд прожигает мои губы, мои пальцы, мою шею.