Сеанс Томления

От лица Гаррета Я встал из-за стола, чувствуя, как мои пальцы всё ещё помнят вкус её запястья, как этот солоноватый, чуть сладковатый привкус смешивался с соком креветки и её кожей, и от этого воспоминания у меня внутри снова разгорался тот самый жар, который я пытался погасить весь вечер. Я подошёл к её стулу, отодвинул его, и её рука легла на мою ладонь, когда я помогал ей встать, и это короткое, случайное касание ударило меня сильнее, чем любой поцелуй. Она поднялась, поправила платье, и я заметил, как её пальцы дрожат, как она сжимает край подола, будто ищет опору. Я уже хотел взять её за руку и повести к выходу, когда вдруг услышал звонкий, радостный голос, который разнёсся по залу и заставил нас обоих замереть. — Гаррет! Ханна! Подождите! Я обернулся и увидел женщину, которая подбегала к нашему столику, её лицо сияло, бейджик на груди подпрыгивал в такт шагам, и я сразу узнал её — одна из организаторов, та самая, которая встречала нас в аэропорту, которая раздавала программы и улыбалась всем подряд. Она остановилась перед нами, слегка запыхавшись, и её глаза блестели от возбуждения, будто она собиралась сообщить нам что-то невероятно важное. — Как прошёл ужин? — спросила она, и я кивнул, изобразив вежливую улыбку, хотя внутри у меня всё горело от желания увести Ханну отсюда, увести в номер, остаться наедине, чтобы не чувствовать этого взгляда, который скользил по её фигуре, по её платью, по её открытой спине. — Прекрасно, спасибо, — ответил я, и мой голос был ровным, спокойным, но я чувствовал, как мои пальцы сжимаются в кулак, как ногти впиваются в ладонь, чтобы удержать себя от того, чтобы не прижать Ханну к себе прямо здесь, при всех этих людях, при этой женщине, которая смотрела на нас с такой открытой, почти детской радостью. — Отлично, отлично! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Я тогда сразу перейду к делу. Сегодня вечером у бассейна будет мини-вечеринка. Неофициальная, для своих. Будет музыка, коктейли, лёгкие закуски. Вход только в купальниках и парео. Такой, знаете, расслабленный формат. Мы хотим, чтобы все почувствовали себя свободно, по-настоящему отдохнули, сбросили эту деловую броню. Она говорила, и я видел, как Ханна замерла рядом со мной, как её дыхание сбилось, как её пальцы, которые только что поправляли платье, застыли в воздухе. Я чувствовал, как напряжение, которое немного отпустило за ужином, снова накатывает на неё волной, как она краснеет, как её щёки заливаются тем самым густым, глубоким румянцем, который я уже знал наизусть, и от этого румянца у меня внутри снова всё перевернулось, потому что я представил её в купальнике, с открытой кожей, с каплями воды на плечах, и это было слишком, слишком много для моего и без того разгорячённого воображения. — Мы подумаем, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал вежливо, но достаточно твёрдо, чтобы она поняла, что мы не хотим продолжать этот разговор. — Спасибо, что предупредили. — Обязательно приходите! — женщина улыбнулась, помахала нам рукой и убежала к соседнему столику, где уже ждали другие участники. Я повернулся к Ханне и увидел, что она смотрит на меня широко открытыми глазами, её губы чуть приоткрыты, и она, кажется, забыла, как дышать. Я взял её за руку, чувствуя, как её пальцы дрожат в моей ладони, и повёл её к выходу из ресторана, и каждый шаг отдавался во мне горячей, тягучей волной, потому что я знал, что сейчас, в эту минуту, мы оба думаем об одном и том же — о том, как она будет выглядеть в купальнике, и о том, как мы переживём этот вечер, если решим остаться. Я не спрашивал, хочет ли она идти. Я просто вёл её, чувствуя, как её рука лежит в моей, и думал о том, что эта вечеринка станет ещё одним испытанием, ещё одним шагом по тонкому льду, по которому мы шли весь день, и я не знал, выдержим ли мы оба. Мы зашли в лифт, и дверь закрылась за нами с тем самым тихим, почти зловещим шипением, которое я уже научился ненавидеть, потому что каждый раз это тесное, зеркальное пространство становилось для меня испытанием. Ханна скрестила руки на груди, и я увидел, как её брови сошлись к переносице, как она смотрит в пол, как её пальцы сжимают плечи, будто она пытается защититься от чего-то или от кого-то. — Я не хочу идти, — сказала она, и её голос прозвучал недовольно, почти капризно, и я почувствовал, как уголок моего рта дёргается в лёгкой усмешке, потому что она была такой живой, такой настоящей в этом своём возмущении. — Я не люблю такие мероприятия. Я сделал шаг к ней. Не большой, не маленький, просто шаг, который сократил расстояние между нами, и я оказался так близко, что почувствовал запах её волос — цветочный, сладкий, с гвоздикой, — и этот запах ударил мне в голову сильнее, чем любой алкоголь. Я не касался её, но наша близость была почти осязаемой, и я видел, как её дыхание сбилось, как она вжалась в стену, но не отвела взгляд. — А что, если это будет ненадолго? — спросил я, и мой голос был томным, спокойным, без намёка на то давление, которое я чувствовал внутри. — Просто показаться. Пятнадцать минут. Улыбнуться, выпить по коктейлю и уйти. Никто не заставляет нас оставаться до утра. Я смотрел на неё, на её лицо, на её губы, которые она прикусила, на её ресницы, которые дрожали, и внутри меня всё сжималось от желания коснуться её, убрать прядь волос, которая упала на глаз, прижать к стене и просто стоять так, чувствуя её дыхание, её тепло, её страх, который почему-то заводил меня сильнее, чем любая откровенность. — Мы можем прийти, поздороваться с парой человек, показать, что мы здесь, что мы участвуем, и уйти, — продолжил я, и мой голос стал ещё тише, почти шёпотом, потому что я боялся, что если скажу громче, то выдам себя, выдам этот жар, который разгорался во мне с каждым её вздохом. — Никто не будет тебя рассматривать. Никто не будет оценивать. Ты просто будешь рядом со мной, и всё. Она молчала, и я слышал, как она дышит — часто, поверхностно, как моё сердце колотится где-то в груди, как этот ритм смешивается с ритмом лифта, который медленно опускался вниз, отсчитывая секунды до того, как мы выйдем и примем решение. Дверь открылась, и мы вышли в коридор. Я пропустил её вперёд, и она пошла к нашему номеру, её шаги были быстрыми, нервными, и я смотрел на её спину, на её открытые лопатки, на то, как свет падает на её плечи, и думал о том, что эта девушка сводит меня с ума, и я не знаю, как переживу ещё одну ночь рядом с ней. Мы зашли в номер, и я закрыл дверь за нами. В комнате было тихо, только кондиционер тихо гудел где-то под потолком, и этот монотонный звук действовал на меня успокаивающе, но не до конца, потому что Ханна стояла в двух метрах от меня, и её запах заполнял всё пространство, не оставляя мне ни кусочка воздуха, ни кусочка покоя. — Ты можешь накинуть на себя что хочешь, — сказал я, и мой голос был спокойным, ровным, хотя внутри у меня всё горело. — Никто ничего не скажет. Если тебе неловко, мы не пойдём. Я придумаю что-нибудь. Скажу, что ты устала, что у тебя голова болит. Никто не будет проверять. Я смотрел на неё, на её профиль, на её руки, которые она скрестила на груди, и ждал, чувствуя, как каждая секунда этого молчания растягивается в бесконечность, как мои пальцы сжимаются в кулак, как ногти впиваются в ладонь, чтобы удержать себя от того, чтобы не подойти, не обнять, не прошептать что-то, что не имело бы никакого отношения к нашей игре. Я сжал челюсти, чувствуя, как напряжение разрывает меня изнутри. Я хотел её. Хотел так, что сводило скулы. Но я не имел права. Не сейчас. Не так. Не с ней. Я сделал глубокий вдох, стараясь унять этот внутренний пожар, и медленно выдохнул, и этот выдох был таким шумным, таким судорожным, что я боялся, она услышит его и поймёт, что со мной происходит. — Решай сама, — сказал я, отворачиваясь к окну, чтобы не видеть её лица, чтобы не чувствовать её взгляда, чтобы не сорваться. — Я приму любой твой выбор. — Мне нужно на балкон, — сказала она тихо, и её голос был таким сбивчивым, таким неуверенным, что я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось от нежности, которую я не должен был чувствовать. — Подумать. Пару минут. Она стояла там несколько минут. Я не считал. Я просто стоял у окна, сжимая пальцы в кулак, и ждал, слушая, как шумит океан, как ветер играет с её волосами, как она иногда вздыхает, и каждый вздох отдавался во мне горячей, тягучей волной. Потом она вернулась, закрыла за собой дверь, и я услышал, как она подошла ближе, остановилась в нескольких шагах от меня. — Ладно, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, и я почувствовал, как её слова упали на мою кожу, осели где-то под рёбрами. — Но только пятнадцать минут. Не больше. Она стояла в двух метрах от меня, её лицо было бледным, глаза блестели, губы чуть приоткрыты, и она смотрела на меня с вызовом или с мольбой, я не понял, но от этого взгляда у меня перехватило дыхание. Я сделал шаг к ней, потом второй, сокращая расстояние, и она не отступила, не отвела взгляд, просто стояла, смотрела на меня, и я видел, как бьётся жилка на её шее, как её пальцы сжаты в кулаки, как она дышит — часто, поверхностно, почти как я. Я поднял руку, медленно, давая ей время отстраниться, и кончиками пальцев коснулся её щеки. Её кожа была горячей, влажной от влажного воздуха, и я почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения, как её дыхание сбилось, как её ресницы дрогнули. Я провёл пальцем по её скуле, по её виску, убирая прядь волос, которая прилипла к её щеке, и задержал ладонь на её затылке, чувствуя, как её волосы скользят между моими пальцами, мягкие, шёлковые, пахнущие цветами и солью. — Пятнадцать минут, — повторил я, и мой голос был низким, хриплым, почти шёпотом, и я чувствовал, как мои пальцы чуть сжались на её затылке, как её голова чуть наклонилась под моей рукой, и это движение, такая маленькая, почти незаметная уступка, ударила меня сильнее, чем любой поцелуй. — Ровно пятнадцать. И мы уйдём.