Сеанс Томления

От лица Ханны Я стояла, чувствуя, как его пальцы всё ещё касаются моего затылка, как они лежат на моей шее, тёплые, уверенные, чуть шершавые, и я слышала, как бьётся моё сердце где-то в горле, как моё дыхание сбивается, как мой пульс отдаётся в висках. Его ладонь была такой большой, такой горячей, что я чувствовала каждую линию, каждую складку его кожи, и от этого прикосновения мои колени подкашивались, а низ живота наполнялся тем самым тягучим, сладким жаром, который я уже начала узнавать и бояться одновременно. Я смотрела на его лицо, на его глаза, которые стали почти чёрными в полумраке комнаты, на его губы, которые были чуть приоткрыты, и я видела, как он глубоко и неровно дышит, и как его грудная клетка поднимается и опускается под тканью рубашки. Я чувствовала запах его парфюма, древесный, терпкий, с ноткой табака, и этот запах смешивался с запахом океана, который проникал в комнату через приоткрытую балконную дверь, и от этого коктейля у меня кружилась голова, и я не знала, где заканчивается он и начинается этот жар, который разъедал меня изнутри. Потом его пальцы чуть сжались, и я почувствовала, как его большой палец провёл по моей шее, по тому месту, где бился пульс, и от этого движения, такого медленного, такого интимного, по моей спине пробежала горячая волна мурашек, а дыхание остановилось на секунду. От такой резкой смены событий меня охватила паника...в голове прошлось кучу мыслей.. Я резко отступила на шаг назад, выныривая из его рук, из его тепла, из его запаха, и почувствовала, как холодный воздух ударил в то место, где только что были его пальцы, и мне стало пусто и холодно, я заставила себя стоять, заставила себя дышать, заставила себя говорить. — Тогда мне надо переодеться, — пробормотала я, и мой голос прозвучал хрипло, сбивчиво, будто я только что пробежала марафон. Я развернулась и почти побежала к своей сумке, стоящей у кровати, чувствуя, как его взгляд прожигает мне спину, как он смотрит на меня, на мои плечи, на мои руки, на мои ноги, которые дрожали, когда я наклонялась, чтобы достать купальник. Мои пальцы дрожали, когда я рылась в сумке, перебирая вещи, и наконец нащупала его — белоснежный, раздельный, с кружевными вставками, который я купила в спешке перед отъездом, думая, что на Бали буду загорать, плавать, чувствовать себя свободно, а теперь я проклинала себя за эту покупку, потому что он был таким открытым, таким откровенным, таким... красивым. Я схватила его и скрылась в ванной, закрыв за собой дверь, прислонилась спиной к холодной стене и выдохнула, прижимая купальник к груди. Я смотрела на него, на эти тонкие бретельки, на этот низкий вырез, на эту кружевную отделку, и чувствовала, как мои щёки горят, как сердце колотится где-то в горле, как мои пальцы дрожат, когда я расстёгиваю платье, снимаю его, надеваю купальник, и ткань скользит по коже, холодная, нежная, почти прозрачная. Я посмотрела на себя в зеркало и увидела там девушку с влажными глазами, с горящими щеками, с телом, обнажённым почти полностью, и мне стало страшно. Страшно выходить, страшно показываться ему, страшно, что он увидит, как моя грудь поднимается и опускается под тонкой тканью, как мои бёдра обтягивают низкие трусики, как моя кожа блестит после душа, и как я вся дрожу от страха и желания, смешанных в один густой, липкий коктейль. Я открыла сумку с парео, которые взяла с собой, и начала перебирать их дрожащими пальцами, откладывая один за другим, потому что каждый казался мне слишком открытым, слишком коротким, слишком прозрачным. Я хотела что-то максимально закрытое, что-то, что спрячет меня от его взгляда, от его глаз, от этого жара, который я чувствовала, даже когда он не смотрел. Я нашла большое, шёлковое, цвета слоновой кости, почти непрозрачное, и обернула его вокруг груди, завязав узел сзади, и посмотрела на себя в зеркало. Лучше. Но не намного. Потому что мои плечи были открыты, ключицы виднелись из-под ткани, а ноги оставались почти полностью обнажёнными, и я знала, что когда я выйду, он увидит всё это, и я не знала, как переживу его взгляд. Я сделала глубокий вдох, поправила волосы, провела влажными пальцами по бровям, по губам, и открыла дверь, чувствуя, как мои ноги дрожат, когда я делаю шаг в комнату, где он ждёт. Я вышла из ванной и прислонилась плечом к косяку двери, потому что ноги меня не слушались, а сердце колотилось где-то в горле, и я боялась, что если сделаю лишний шаг, то просто упаду или, что ещё хуже, развернусь и сбегу обратно. Парео было завязано узлом за спиной, и я чувствовала, как шёлк скользит по моей коже, как ткань облегает грудь, оставляя открытыми плечи, ключицы, всю спину до самой поясницы, и от этого лёгкого, почти невесомого прикосновения дорогой ткани моё тело покрывалось мурашками, которые никак не хотели уходить. — Я готова идти, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, и я тут же поняла, что прозвучало это неуверенно, сбивчиво, будто я сама не верила в то, что говорю. — Но ещё рано... вроде... Я подняла глаза и увидела, что он смотрит на меня. Его взгляд скользнул по моим ногам, по тому, как парео открывает бёдра почти до самого верха, как ткань облегает каждую линию, каждый изгиб моего тела. Я почувствовала, как его взгляд поднимается выше, к талии, к груди, к тому месту, где шёлк завязан узлом, к открытым плечам, к шее, и наконец остановился на моих глазах. Моё тело горело под этим взглядом, каждый сантиметр кожи пылал, будто он касался меня не глазами, а руками, будто я стояла перед ним обнажённая, без этого тонкого, почти прозрачного шёлка, который совершенно не спасал, а только подчёркивал то, что я хотела спрятать. Я сделала вид, что всё нормально, что я спокойна, что я не чувствую, как мои пальцы дрожат, когда я отталкиваюсь от косяка и делаю несколько шагов к креслу, стоящему у кровати. Мои босые ступни ступали по прохладному ковру, и я слышала, как тихо шуршит парео при каждом движении, как шёлк скользит по моей коже, и этот звук был таким громким в этой тишине, что я боялась, он тоже слышит его, и понимает, как я нервничаю, как я боюсь, как я хочу, чтобы он смотрел, и боюсь этого желания одновременно. Я села в кресло, поджав под себя ноги, и парео чуть сползло, открывая ещё больше кожи на бедре, и я быстро поправила его дрожащими пальцами, чувствуя, как шёлк скользит под моими руками, холодный, гладкий, почти живой. Я сжала подлокотники кресла, вцепилась в них так, что побелели костяшки, и сказала, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри у меня всё дрожало: — Я... ээ... подожду тебя. Он стоял у окна, и я видела, как его пальцы сжаты в кулак, как напряжены его плечи под тканью рубашки, как он смотрит на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Я не знала, что он думает, о чём он молчит, почему не говорит ни слова, и эта тишина была такой плотной, такой тяжёлой, что я чувствовала её кожей, слышала её как звук, ощущала её как прикосновение. Он отошёл от окна, и я услышала, как его шаги приблизились ко мне. Я замерла, чувствуя, как моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он подошёл сзади, и я почувствовала его близость — тепло его тела, запах его парфюма, смешанный с запахом океана, который проникал в комнату через приоткрытую балконную дверь. Он наклонился, и я почувствовала его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, с лёгким привкусом вина, которое он пил за ужином. — Не переживай, — сказал он, и его голос был таким тихим, таким низким, что я почти не услышала его, но каждое слово врезалось в меня как удар, отдалось где-то в груди, заставило моё сердце биться ещё быстрее. — Всё будет хорошо. Я рядом. Его губы почти касались моей шеи, и я чувствовала, как моя кожа покрывается мурашками, как по позвоночнику пробегает горячая, тягучая волна. Я не двигалась, не дышала, боялась, что если сделаю хоть одно движение, то он уберёт руку, отступит, и это тепло, эта близость исчезнут, и я останусь одна в этом холодном, пустом пространстве. Он выпрямился, и я выдохнула, не замечая, что не дышала всё это время. Он отошёл к ванной, и я слышала, как дверь закрылась за ним, как зашумела вода, как он переодевается там, за этой дверью, и я сидела в кресле, сжимая подлокотники, и пыталась унять этот жар, который разгорался во мне с каждой секундой. Дверь открылась, и он вышел. На нём были тёмные шорты, сидевшие низко на бёдрах. Он был без рубашки. Я видела его грудь, плечи, руки, живот. Ключицы, шея — я смотрела и не могла отвести взгляд. Волосы влажные, пряди прилипли ко лбу. Он провёл по ним рукой, убирая с лица. Жест был обыденным, таким мужским. Я забыла, как дышать. Пальцы вцепились в подлокотник. Он надел льняную рубашку, но не застегнул. Ткань колыхалась, открывая грудь, живот, ключицы. Край татуировки мелькнул на ребре. Я смотрела на этот кусочек рисунка. Кровь прилила к лицу, к ушам, к шее. В груди стало тесно. Он подошёл ближе. Я подняла глаза. Он ухмылялся — уголком рта, с прищуром. Он всё видел. Как я рассматриваю. Как горю. Я отвела взгляд. Быстро. Уставилась в пол, на его босые ступни. Щёки пылали. Он протянул руку. Я взяла её — его пальцы сжали мои, тёплые, сухие. Он потянул меня вверх. Я поднялась, не глядя на него. Он не сказал ни слова. Просто повёл за собой, а я шла, чувствуя его взгляд на своём профиле.