Сеанс Томления

От лица Гаррета Я закрыл за нами дверь, и в номере было темно, только свет с балкона пробивался через полупрозрачные шторы, и этот мягкий, призрачный свет окутывал всё вокруг серебристой дымкой. Я повернулся к Ханне и увидел, что она стоит, прислонившись к стене, её лицо было расслабленным, глаза блестели, губы чуть приоткрыты, и она сжимала в руке кисть винограда, прижимая её к груди, будто это была самая ценная вещь в мире. Я подошёл к кровати, положил виноград на прикроватный столик, и несколько ягод оторвались, покатились по деревянной поверхности, но я не стал их ловить, потому что услышал, как она снова зашаталась, как её ноги скользнули по ковру, и я обернулся, чувствуя, как моё сердце пропустило удар. Она стояла, держась за стену, и её лицо было растерянным, почти испуганным, будто она не понимала, как оказалась здесь, как потеряла равновесие, как мир снова качнулся. Я подбежал к ней, схватил за плечи, чувствуя, как её кожа горит под моими ладонями, как она дрожит, как её дыхание сбито, и я прижал её к себе, чтобы она не упала, чтобы удержать, чтобы дать ей опору, которой ей так не хватало. — Тихо, тихо, — сказал я, и мой голос был спокойным, ровным, хотя внутри у меня всё гудело от её близости, от её запаха, от того, как её тело прижималось к моему. — Я здесь. Не падай. Она подняла на меня глаза, и в них было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание, — смесь благодарности, страха, желания и этого дурацкого, пьяного веселья, которое пробивалось сквозь всё остальное. — Я не падаю, — сказала она, и её голос прозвучал обиженно, почти капризно, и она попыталась оттолкнуть меня, но её руки были слабыми, неуверенными, и она только сильнее вцепилась в мою рубашку. — Я просто... отдыхаю. Прислоняюсь. Это называется прислонение. Ты, наверное, не знаешь, потому что ты всегда стоишь прямо, как... как столб. Но я прислоняюсь. Это удобно. Я усмехнулся, чувствуя, как уголок моего рта ползёт вверх, и не отпустил её, продолжал держать за плечи, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется, как она перестаёт бороться и просто стоит, прижатая ко мне, доверчивая, беззащитная, пьяная. — Прислонение, значит, — сказал я, и мой голос был мягким, почти ласковым, хотя я не планировал этого. — Ну, прислоняйся. Я не против. Она хихикнула, и этот смех был таким лёгким, таким детским, что у меня внутри всё сжалось от нежности, которую я не должен был чувствовать, но не мог подавить. — А где виноград? — спросила она, оглядываясь по сторонам, и её глаза были такими круглыми, такими растерянными, что я невольно улыбнулся. — Я несла виноград. Я его хотела. Он был вкусный. А теперь его нет. Ты его украл? — Я его положил, — сказал я, кивая в сторону столика. — Он там. Целый. Я ничего не крал. Она посмотрела туда, куда я указал, и её лицо просветлело, будто она увидела чудо. — Ой, правда, — сказала она, и попыталась оттолкнуться от меня, чтобы пойти к винограду, но её ноги снова подкосились, и она повисла на мне, вцепившись в мою рубашку Я вздохнул, чувствуя, как её вес давит на меня, как её тело прижимается к моему, и понял, что сейчас главное — не дать ей упасть, успокоить, дать воды, уложить спать. Я аккуратно развернул её, придерживая за талию, и повёл к кровати, чувствуя, как она идёт, спотыкаясь, как её ноги путаются в ковре, как она сжимает мою руку, будто боясь отпустить. — Сейчас, — сказал я, усаживая её на край кровати. — Посиди здесь. Я принесу воды. Она села, и я отпустил её, но она сразу же начала заваливаться на бок, и я снова схватил её за плечи, удерживая в вертикальном положении. — Не падай, — сказал я, и в моём голосе появилась лёгкая, почти незаметная паника. — Я только за водой. Две секунды. — Я не падаю, — ответила она, и её голос был сонным, капризным, и она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я просто... наклоняюсь. Это называется наклонение. Ты, наверное, не знаешь... — Знаю, — перебил я, чувствуя, как мои губы растягиваются в улыбку. — Ты мне уже говорила про прислонение. Теперь наклонение. Ты сегодня очень продуктивная на новые термины. Она хихикнула, и этот смех был таким заразительным, таким искренним, что я не смог сдержать собственной улыбки. Я подошёл к холодильнику, открыл дверцу, достал бутылку с водой, и когда повернулся, увидел, что она снова заваливается на бок, её глаза закрыты, и она, кажется, уже была на грани сна. — Ханна, — позвал я, подходя к ней и садясь рядом. — Ханна, не спи. Выпей воды. Пожалуйста. Она открыла глаза, посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание, — уязвимость, доверие, желание, и ещё что-то, чему я боялся дать название. — Ты такой заботливый, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Прямо как... как... не знаю кто. Но заботливый. Это хорошо. Мне нравится. Я протянул ей бутылку, и она взяла её дрожащими пальцами, поднесла к губам, сделала глоток, и вода потекла по её подбородку, по шее, по груди, и я смотрел на эту каплю, которая медленно сползала по её коже, и чувствовал, как во мне разгорается тот самый жар, который я пытался погасить весь вечер. Я отвел глаза, встал, отошёл к окну, чувствуя, как мои пальцы сжимаются в кулак, как я сдерживаюсь, как я борюсь с собой, чтобы не подойти, не обнять, не прижать её к себе и не прошептать что-то, что не имело бы никакого отношения к нашей игре. Я стоял у столика и смотрел, как она ест виноград. Она брала ягоды по одной, подносила ко рту, откусывала маленькими кусочками, и сок иногда брызгал на её губы, на пальцы, и она облизывала их, не замечая моего взгляда или делая вид, что не замечает. В комнате было тихо, только кондиционер тихо гудел где-то под потолком, и этот монотонный звук действовал на меня успокаивающе, но не до конца, потому что она была здесь, рядом, пьяная, расслабленная, опасная в своей беззащитности. — Ты знаешь, — сказала она, жуя, и её голос был таким же капризным, каким был весь вечер, но теперь в нём появилась какая-то новая нотка, более мягкая, более усталая, — я, наверное, никогда не ела виноград с таким удовольствием. Наверное, потому что я пьяная. Или потому что он вкусный. Или потому что ты на меня так смотришь. — Как смотрю? — спросил я, и мой голос был спокойным, хотя внутри у меня всё гудело. — Как на... как на десерт, — ответила она, и усмехнулась, и эта усмешка была такой лёгкой, такой дразнящей, что я невольно улыбнулся. — Может, тебе хватит винограда, — сказал я, убирая кисть подальше, на край столика. — А то ты говоришь странные вещи. — Какие странные? — она нахмурилась, и её брови сошлись к переносице, и она выглядела такой смешной, такой трогательной, что мне захотелось провести пальцем по её морщинкам, разгладить их, но я сдержался. — Такие, которые пьяные девушки говорят, а потом краснеют утром, — ответил я, и она засмеялась, и этот смех был таким звонким, таким искренним, что у меня внутри всё перевернулось. — Я не буду краснеть, — сказала она, качая головой, и её волосы заскользили по плечам. — Я вообще не краснею. Ты меня с кем-то путаешь. Я усмехнулся, и она протянула руку к винограду, но я снова отодвинул кисть, и она надула губы, и этот жест был таким детским, таким капризным, что я не выдержал, рассмеялся, и она посмотрела на меня с удивлением, будто впервые слышала мой смех. — Ты смеёшься, — сказала она, и в её голосе было столько изумления, будто она увидела чудо. — Я думала, ты не умеешь. Я думала, ты только серьёзный. И заботливый. И напряжённый. — Я умею, — ответил я, и мой смех постепенно стих, но улыбка осталась. — Просто редко. — Надо чаще, — сказала она, и её голос стал серьёзным, почти взрослым. — Тебе идёт. Она снова потянулась за виноградом, и я не стал ей мешать, просто смотрел, как она берёт ягоду, как подносит ко рту, как вдруг виноградина выскальзывает из её пальцев, падает, катится по её груди, застревая в вырезе парео, прямо между ключицами. Она замерла, и я замер, и мы оба смотрели на эту маленькую фиолетовую ягоду, которая лежала на её коже, на том месте, где бился пульс, где кожа была такой тонкой, такой прозрачной, что я видел голубоватые венки. Мой взгляд потемнел, я почувствовал, как жар разливается откуда-то из живота, поднимается к груди, к горлу, заставляет мои пальцы сжиматься в кулак, чтобы не протянуть руку, не убрать эту виноградину, не коснуться её кожи, не провести пальцем по ключице, не почувствовать её пульс. Она не двигалась несколько секунд, и я не двигался, и эта тишина была такой плотной, такой тяжёлой, что я слышал, как бьётся её сердце — или мне казалось, что я слышу. Потом она медленно, очень медленно подняла руку, взяла виноградину, поднесла ко рту, откусила, и сок брызнул, потекая по её груди, и она засмеялась, вытирая его пальцами, и этот смех был таким нервным, таким напряжённым, что я понял — она тоже это чувствует, этот жар, это напряжение, это желание, которое мы оба пытались скрыть. — Вкусная, — сказала она, и её голос был хриплым, будто она только что проснулась. — Очень вкусная. Я сделал шаг назад, отодвигаясь от неё, чувствуя, что мне нужно пространство, нужно воздух, нужно что-то, что охладит этот пожар, который разгорался во мне с каждой секундой. — Хватит винограда, — сказал я, и мой голос был низким, почти грубым, хотя я не хотел этого. — Тебе нужно лечь спать. И выпить воды. Много воды. Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то — обида, понимание, благодарность, — и она кивнула, не споря, не капризничая, просто кивнула, и я протянул ей бутылку с водой, и она взяла её, и наши пальцы снова встретились, и я почувствовал, как её пальцы дрожат, и от этой дрожи у меня внутри всё сжалось. — Пей, — сказал я, и она послушно сделала глоток, потом ещё один, и я смотрел, как вода стекает по её горлу, как капля застревает в ямочке на шее, и я отвел глаза, потому что если бы я продолжал смотреть, то не смог бы удержаться.