Сеанс Томления

Я присел перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне, и посмотрел прямо в глаза, чувствуя, как моё сердце колотится где-то в горле, а внутри всё сжимается от этой близости, от её пьяного, расслабленного лица, от того, как она смотрит на меня своими блестящими, чуть расфокусированными глазами. Я положил руки ей на колени, просто чтобы она чувствовала моё присутствие, чтобы знала, что я здесь, что я серьёзно, что сейчас не время для игр. — Слушай меня внимательно, — сказал я, и мой голос был низким, спокойным, но твёрдым, таким, каким я говорил с пациентами, которые были на грани паники или на грани чего-то ещё. — Ты как? Слышишь меня? Она моргнула, несколько раз, будто пыталась сфокусировать взгляд, и её губы чуть приоткрылись, и она кивнула, медленно, неуверенно, но кивнула. — Слышу, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом, и в нём не было того пьяного веселья, что в лифте, а была какая-то усталая, трогательная покорность, от которой у меня внутри всё сжалось. — Ты сейчас пойдёшь в ванную, — продолжил я, и его голос стал ещё мягче, ещё настойчивее. — Переоденешься. Сама. Без меня. Я не буду заходить. Ты поняла? Она моргнула снова, и её брови сошлись к переносице, будто она пыталась понять, шучу я или говорю серьёзно. — Ты не поможешь? — спросила она, и в её голосе появилась лёгкая, почти незаметная обида. — Ты всегда помогаешь. — Нет, — ответил я, и мой голос стал чуть твёрже, хотя внутри у меня всё дрожало от желания согласиться, пойти с ней, помочь, быть рядом. — Не помогу. Сама. Ты справишься. Ты большая девочка. Она надула губы, и этот жест был таким детским, таким капризным, что я невольно улыбнулся, но сразу же спрятал улыбку, потому что знал — если я сейчас рассмеюсь, она поймёт, что я несерьёзно, и начнёт капризничать ещё больше. — Иди, — сказал я, и встал, отступая на шаг, давая ей пространство. — Иди, иди. И потом спать. Мы оба устали. Завтра трудный день. Она посмотрела на меня, потом на дверь ванной, потом снова на меня, и я увидел, как в её глазах мелькнуло что-то — понимание, благодарность, может быть, разочарование, — и она встала, шатаясь, и я схватил её за локоть, чтобы она не упала, но тут же отпустил, потому что знал — если я буду держать её слишком долго, то не смогу отпустить. — Я сама, — сказала она, и её голос был уже более уверенным, и она пошла к ванной, держась за стены, и я смотрел, как она идёт, как её ноги путаются, как она открывает дверь, как заходит внутрь, и дверь закрывается за ней с тихим, почти неслышным щелчком. Я остался один в комнате. Тишина давила на уши, и я слышал, как она возится в ванной, как иногда звякают флаконы, как шуршит ткань, и каждый звук отдавался во мне горячей, тягучей волной, заставлял мои пальцы сжиматься в кулак, а дыхание становиться глубже. Я ходил по комнате, не зная, чем себя занять, не зная, как пережить эти минуты, когда она была там, за дверью, одна, пьяная, беззащитная, и я не мог войти, не мог помочь, не мог быть рядом. Я остановился у окна, упёрся лбом в холодное стекло, закрыл глаза и попытался успокоиться, но ничего не помогало, потому что я слышал, как вода течёт из крана, как она, наверное, умывается, как она снимает парео, как надевает пижаму, и эти звуки, такие обыденные, такие интимные, разрывали меня на части. Я сжал подоконник так, что побелели костяшки, и заставил себя дышать ровно, глубоко, в такт с моим сердцем, которое колотилось где-то в горле. Вода перестала течь. Я услышал, как дверь ванной открылась, и она вышла, и я не обернулся, потому что боялся увидеть её в пижаме, с влажными волосами, смытой косметикой, беззащитную и желанную. Я стоял у окна, смотрел в темноту и ждал, когда она ляжет, когда я услышу её дыхание, когда смогу выдохнуть. — Я готова, — сказала она тихо, и я услышал, как кровать скрипнула под её весом, как она легла, как простыни зашуршали, и я наконец повернулся, посмотрел на неё, на её силуэт в полумраке, и сказал, и мой голос был спокойным, ровным, хотя внутри у меня всё горело: — Спокойной ночи, Ханна. Она не ответила. Она уже спала. Или делала вид, что спит. Я не знал. Я просто стоял у окна, смотрел на звёзды и думал о том, что эта ночь будет самой длинной в моей жизни.