Сеанс Томления

— У меня сегодня свободный день, — добавил он, и его голос был спокойным, расслабленным, будто он наконец сбросил маску серьёзного психолога и стал просто мужчиной, который стоит на балконе с девушкой и смотрит на море. — Лекций нет, семинаров нет. Только вечером встреча в кафе. А до этого... мы можем делать всё, что захотим. Я повернулась к нему, и его глаза блестели на солнце, и он смотрел на меня с лёгкой, почти незаметной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Всё, что захотим? — переспросила я, и в моём голосе появилась та самая лёгкая, игривая нотка, которая появлялась, когда я чувствовала себя свободно и безопасно. — Всё, — подтвердил он, и его улыбка стала шире. — В пределах разумного, конечно. И в пределах Бали. Я задумалась, перебирая в голове варианты, и вдруг почувствовала, как внутри меня поднимается волна азарта, желания сделать что-то необычное, что-то, что я никогда не делала, что-то, что останется в памяти навсегда. — А давай возьмём байк? — сказала я, и мой голос прозвучал громче, чем я планировала, и я сама удивилась своей смелости. — Ну, скутер. Мопед. Я никогда не каталась на таком. А здесь, говорят, это самый популярный способ передвижения. И мы сможем посмотреть всё, что захотим. Остановиться, где захотим. Без гидов, без расписания. Просто мы и дорога. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — удивление, одобрение, может быть, даже восхищение, — и он кивнул. — Байк, так байк, — сказал он, и его голос был таким же спокойным, будто я предложила выпить кофе, а не угнать транспортное средство и умчаться в неизвестность. — Но ты будешь держаться за меня. Крепко. И не отпускать. Это условие. Я почувствовала, как мои щёки снова заливаются румянцем, но кивнула, потому что он был прав — на байке нужно было держаться, и держаться крепко, и это было одновременно страшно и заманчиво. — А потом? — спросила я, чувствуя, как моё сердце бьётся быстрее от предвкушения. — Что ещё? — А потом, — он отвернулся к океану, и я смотрела на его профиль, на его скулы, на его губы, которые двигались, когда он говорил, — потом мы найдём какой-нибудь местный рынок. Купим фрукты. Дурацкие сувениры, которые никому не нужны, но без которых нельзя уехать с Бали. И, может быть, попробуем что-нибудь острое. Настолько острое, что у нас пойдут слёзы. И будем смеяться. И пить воду. Много воды. Я рассмеялась, представляя эту картину — мы сидим в уличном кафе, едим что-то невероятно острое, смеёмся, слёзы текут по щекам, и он смотрит на меня, и я смотрю на него, и между нами нет этого напряжения, этой игры, этого притворства, есть только мы, и Бали, и этот день, который принадлежит только нам. — А вечером? — спросила я, чувствуя, как моя улыбка становится всё шире. — Вечером, — он повернулся ко мне, и его глаза были такими яркими, такими живыми, что у меня перехватило дыхание, — вечером мы пойдём в кафе. Я прочитаю твои рецензии. Ты будешь нервничать. Потом перестанешь. И мы будем просто сидеть, пить кофе и говорить о книгах, о словах, о том, как сделать текст живым. Мы не будем паниковать. Просто разговор. Договорились? Я кивнула, чувствуя, как внутри меня разливается что-то тёплое, спокойное, почти счастливое, и подумала, что, наверное, впервые за эти два дня я чувствую себя не заложницей обстоятельств, а просто девушкой, которая проводит время с мужчиной, который ей нравится, и которая может позволить себе быть счастливой, хотя бы на один день. Мы спустились в лобби, и я сразу почувствовала, как напряжение снова накрывает меня с головой, потому что у стойки ресепшн толпились организаторы — те самые, с бейджиками, с улыбками, с блокнотами, которые, казалось, видели нас насквозь, которые знали, что мы не настоящие, что мы играем, что каждое наше прикосновение — это часть спектакля, который мы разыгрываем для них. Я вжала голову в плечи, стараясь стать незаметнее, но Гаррет, наоборот, стал ближе — его рука легла на мою талию, пальцы сжали ткань блузки, и он придвинулся ко мне так, что я почувствовала его бёдра, прижавшиеся к моим, его грудь, коснувшуюся моей спины, его дыхание, которое обожгло мою шею. От этого движения, такого резкого, такого неожиданного, я вздрогнула, и буклеты, которые я держала в руках, выскользнули из пальцев, разлетелись по полу, зашуршали страницами, и я наклонилась, чтобы их поднять, но он не отпустил меня, его рука держала меня за талию, не давая отстраниться, и я слышала, как он разговаривает с чуваком за стойкой, оформляя аренду байка, обсуждая срок возвращения, страховку, какие-то документы, и его голос был таким спокойным, таким уверенным, будто ничего не происходило, будто он не прижимал меня к себе перед десятком людей, которые могли нас видеть. Я стояла, прижатая к нему, чувствуя, как его пальцы перебирают ткань на моей талии, как его большой палец водит по позвоночнику, и от этих лёгких, почти невесомых движений моё дыхание сбивалось, а низ живота наполнялся тем самым сладким, тягучим жаром, который я уже начинала узнавать. Мой взгляд бродил по буклетам на буклеты, которые кто-то поднял и положил обратно на стойку, и не могла пошевелиться, не могла сделать шаг, не могла вымолвить ни слова, потому что он был так близко, что я чувствовала каждый его вдох, каждый удар сердца, каждое движение его пальцев. Он закончил оформление, взял ключи, и мы вышли на улицу, и я наконец выдохнула, чувствуя, как свежий, влажный воздух облепил кожу, как солнце ударило в глаза, как где-то за пальмами шумел океан, и этот шум успокаивал, возвращал в реальность, в этот день, который обещал быть свободным и лёгким. Байк стоял у входа — чёрный, блестящий, с широким сиденьем и высоким рулём. Он блестел на солнце, и я смотрела на него, на его фары, на его колёса, на его номер, и чувствовала, как внутри меня поднимается волна волнения и азарта. Гаррет подошёл к байку, сел на него, и я смотрела, как его ноги касаются земли, как его руки ложатся на руль, как его спина выпрямляется, и он поворачивается ко мне, протягивая руку. — Садись, — сказал он, и его голос был спокойным, уверенным, и я шагнула к нему, чувствуя, как мои ноги дрожат, когда я закидываю ногу, садясь позади него, как мои бёдра касаются его бёдер, как моя грудь прижимается к его спине, и я чувствую его тепло через тонкую ткань рубашки, чувствую его мышцы, которые напряжены, чувствую его запах, который смешивается с запахом бензина и океана. — Держись, — сказал он, и я обвила руками его талию, сцепив пальцы в замок, и он завёл байк, и мотор зарычал, завибрировал, передавая вибрацию моему телу, и я чувствовала, как эта вибрация поднимается от бёдер к животу, от живота к груди, и я прижалась к нему сильнее, чувствуя, как он выезжает с парковки, как сворачивает на дорогу, как ветер начинает дуть в лицо, развевая мои волосы, как солнце освещает наш путь, и я смотрю на его спину, на его плечи, на его затылок, и думаю о том, что этот день, это приключение, эта близость станут ещё одним шагом по тонкому льду, по которому мы идём уже второй день, и я не знаю, выдержим ли мы оба.