Сеанс Томления

От лица Ханны Байк вырвался на главную дорогу, и ветер ударил в лицо с такой силой, что у меня перехватило дыхание, а волосы, которые я так старательно уложила утром, мгновенно превратились в спутанную гриву, хлещущую по щекам. Я вцепилась в его талию, сцепив пальцы в замок, и чувствовала, как под моими ладонями напрягаются мышцы его живота, когда он наклоняется в поворотах, как его тело становится единым целым с этим чёрным, урчащим байком, как он ловит равновесие, как он ведёт нас сквозь поток машин, сквозь пальмы, сквозь этот влажный, тяжёлый воздух, который пахнет бензином, океаном и чем-то сладким, тропическим, от чего голова шла кругом. Я смотрела на его спину, на его плечи, на то, как ветер играет с его рубашкой, надувает её, как парус, и вдруг я заметила, как ткань задирается выше, открывая полоску кожи на пояснице — загорелую, гладкую, с едва заметными позвонками, которые виднелись под тонкой, натянутой кожей. Я смотрела на эту полоску, на этот случайно открывшийся кусочек его тела, и не могла отвести взгляд, потому что это было так неожиданно, так интимно, так… неправильно. Я чувствовала, как мои пальцы, сцепленные на его животе, начинают дрожать, и я сжала их сильнее, чтобы он не заметил, чтобы не понял, что происходит у меня в голове, когда я смотрю на его голую спину и думаю о том, как провела бы по ней пальцами, от поясницы до шеи, чувствуя каждый мускул, каждую косточку, каждое его дыхание. Байк остановился на светофоре, и Гаррет повернул голову, посмотрел на меня через плечо, и его глаза, скрытые за тёмными очками, были такими таинственными, такими загадочными, что я на секунду забыла, как дышать. — Ты как? — спросил он, и его голос был громче, чем обычно, чтобы перекрыть шум мотора, и в этом голосе была та самая лёгкая, опасная усмешка, которую я уже знала, и от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Нормально, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я только что проснулась. — Держусь. Не падаю. — Крепко держишься, — заметил он, и уголок его губ дёрнулся. — Мне даже больно. Ты там не ослабишь немного? Я хочу дожить до кофе. Я разжала пальцы, чувствуя, как кровь приливает к онемевшим суставам, и снова сцепила их, но уже не так сильно, оставляя немного пространства, немного воздуха между нами. Он усмехнулся, зажёгся зелёный, и байк рванул вперёд, и я снова прижалась к его спине, чувствуя, как ветер задирает его рубашку ещё выше, открывая уже не только поясницу, но и часть спины, и я смотрела на эти открытые сантиметры его кожи и думала о том, что, наверное, это самый сексуальный вид, который я когда-либо видела, и что я, кажется, начинаю сходить с ума от этого мужчины, от этой поездки, от этого ветра, который не давал мне опомниться. Следующий светофор, и он снова поворачивается ко мне, и его лицо такое близкое, такое расслабленное, такое счастливое, что у меня внутри всё сжимается от нежности и желания. — Куда едем? — спрашивает он, и в его голосе нет вопроса, а есть приглашение, обещание приключения, которое мы делим на двоих. — Туда, где есть море, — отвечаю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. — И где мы сможем остановиться и купить дурацкие сувениры. — Дурацкие сувениры, значит, — он усмехается, и я вижу, как его глаза смеются из-за стёкол очков. — Хорошо. Будет тебе море. И сувениры. И даже, может быть, кокос. Если попросишь. — Прошу прошу, — смеясь говорю я Я почувствовала, как от этого смеха напряглись мышцы его живота под моими ладонями, как задрожала его спина, к которой я была крепко прижата грудью. Этот смех был таким мужским, таким вибрирующим, что у меня между ног стало горячо и влажно. Я невольно сжала бёдра, сильнее впиваясь пальцами в его твёрдый пресс. Я засмеялась вместе с ним, но мой смех получился дрожащим, прерывистым. Прижимаясь щекой к его спине, я чувствовала жар его тела даже сквозь тонкую рубашку. Ветер то и дело задирал ткань, открывая гладкую загорелую кожу поясницы и нижней части спины. Я не могла отвести взгляд от этих сантиметров обнажённого тела — от чётких мышц, от ложбинки позвоночника, от того, как кожа слегка блестела от жары. Мои пальцы сами собой скользнули чуть ниже, под край рубашки, и коснулись горячей кожи. От этого прикосновения по моему телу пробежала электрическая дрожь. Когда байк снова рванул вперёд, я прижалась к нему ещё теснее — грудью, животом, бёдрами. Я чувствовала, как между нами растёт напряжение, густое, тяжёлое, почти осязаемое. Я закрыла глаза и уткнулась лицом ему между лопаток, вдыхая запах его кожи, солнца и лёгкого мужского пота. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, он тоже должен был это чувствовать. Байк свернул с главной дороги на узкую, едва заметную тропинку, заросшую пальмовыми листьями и какой-то высокой, колючей травой, которая хлестала по моим босым ногам, оставляя на коже маленькие, горячие полосы. Я не понимала, куда мы едем, потому что вокруг не было ничего — ни домов, ни рынков, ни даже намёка на цивилизацию, только джунгли, густые, влажные, пахнущие прелой листвой и чем-то сладким, цветочным, от чего кружилась голова. Гаррет вёл байк медленно, аккуратно, объезжая корни деревьев, которые выпирали из земли, как змеи, греющиеся на солнце, и я чувствовала, как его тело напряжено, как он всматривается вперёд, ища что-то, что я не видела. Байк остановился на небольшой, усыпанной сухими листьями поляне, и я услышала, как мотор заглох, и тишина, такая густая, такая плотная, накрыла нас, будто одеялом. Я не отпускала его талию, не могла, потому что мои пальцы затекли, а мышцы ныли от долгого напряжения, и я боялась, что если разожму руки, то упаду, не удержусь, рассыплюсь на части. Он развернулся ко мне, снял шлем, провёл рукой по волосам, и его глаза блестели, и он улыбался той самой лёгкой, опасной улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось. — Приехали, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, будто он сам только что очнулся от долгого сна. Я огляделась, чувствуя, как мои ноги всё ещё дрожат, как они не слушаются, и спросила, и мой голос прозвучал удивлённо, почти испуганно: — Где мы? Здесь же ничего нет. И людей нет вообще. Я сказала это и сама услышала, как в моём голосе дрогнула тревога — на секунду, всего на секунду, но он её заметил, потому что его рука, которая уже тянулась ко мне, замерла в воздухе, а глаза стали серьёзнее. — Да, я знаю, — ответил он, и в его голосе появилась та самая мягкая, успокаивающая нотка, от которой я всегда расслаблялась. — Мне показывали это особенное место. Здесь можно уютно посидеть перед тем, как ехать на рынок. Почему нет? Он усмехнулся, спрыгнул с байка, и его ноги утонули в сухой траве, и он протянул мне руку, помогая слезть. Я поставила ногу на землю, и мои колени подкосились, потому что мышцы затекли от долгого сидения, и я чуть не упала, но он подхватил меня за талию, прижал к себе, и я почувствовала его тепло, его запах, его дыхание, которое коснулось моей щеки. — Осторожнее, — сказал он, и его голос был мягким, почти шёпотом. — А то я думал, ты меня там задушила. Ребра болят. Всю дорогу терпел, молчал, но теперь — всё. Я инвалид. Я подняла на него глаза, и он смотрел на меня с той самой лёгкой, дразнящей усмешкой, и я поняла, что он шутит, но в его шутке было столько тепла, столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Ты привёз меня в пещеру? — спросила я, оглядываясь на тёмный проём между скалами, который виднелся за пальмовыми листьями. — Не просто в пещеру, — ответил он, отпуская меня, но его рука осталась на моей талии, и он повёл меня вперёд, раздвигая зелёные заросли. — Давай сначала поедим тут, а потом зайдём немного внутрь. Там небольшой проход к подземному водоёму. Говорят, вода там чистейшая, и если загадать желание, оно сбудется. Но сначала фрукты, а то у меня уже живот к спине прилип. Он подвёл меня к большому плоскому камню, на котором кто-то разложил бананы, папайю и те самые оранжевые ягоды, которые я уже попробовала, и мы сели рядом, почти касаясь плечами. Я взяла банан, очистила его, откусила, и сладкая, мягкая мякоть растаяла на языке, и я закрыла глаза от удовольствия, чувствуя, как его взгляд скользит по моим губам, по моим пальцам, по моей шее. — Вкусно, — сказала я, открывая глаза, и он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось. — Ешь, — ответил он, отворачиваясь и беря папайю. — Потом полезем в темноту. Только не бойся. Я буду рядом. Я кивнула, и мы ели молча, слушая, как птицы кричат где-то в джунглях, как ветер шелестит листьями, и этот шум, такая обыденная, такая земная музыка, успокаивала меня, наполняла каким-то странным, почти домашним уютом.