Сеанс Томления

Мы доели фрукты, и я медленно облизала пальцы, чувствуя сладкий сок папайи на языке. Он смотрел на меня с той самой едва заметной усмешкой, от которой у меня всегда начинало жарко пульсировать внизу живота. — Пойдём, — сказал он низко и протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его, и его пальцы уверенно сомкнулись вокруг моих. Тепло его кожи мгновенно разошлось по всему телу. Вход в пещеру был узким, и мне пришлось идти боком, прижимаясь спиной к холодным, влажным камням, чтобы протиснуться внутрь. Гаррет шёл первым, включив фонарик на телефоне, и его свет выхватывал из темноты причудливые сталактиты, свисающие с потолка, капли воды, которые срывались и падали вниз с тихим, меланхоличным звоном, и мокрые, скользкие стены, покрытые мхом и какими-то светящимися, фосфоресцирующими водорослями, которые мерцали в темноте, как маленькие, забытые звёзды. — Держись за меня, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по пещере, многократно отражаясь от стен, и я послушно вцепилась в его рубашку, чувствуя, как ткань скользит под моими пальцами, как его лопатки двигаются, когда он идёт вперёд, как его мышцы напряжены, готовые к любой неожиданности. Тропа сужалась, и мне приходилось идти почти вплотную к нему, моя грудь касалась его спины, мои бёдра — его бёдер, и я чувствовала, как его тело становится горячим, как его дыхание учащается, как он замирает на секунду, пропуская меня вперёд, и я оказываюсь перед ним, и его рука ложится на мою талию, придерживая, направляя, и я иду, ощущая его тепло даже через ткань блузки, даже через этот влажный, прохладный воздух, который обволакивал нас. — Смотри под ноги, — сказал он, и я посмотрела вниз, увидела, как из-под земли пробиваются корни, как вода сочится сквозь камни, образуя маленькие, блестящие лужицы, и я ступала осторожно, боясь поскользнуться, боясь упасть, боясь, что он снова поймает меня, и я снова окажусь в его руках, и это будет слишком, слишком много, слишком близко, слишком правильно для того, что мы договорились. Мы шли в тишине, и я слышала, как он дышит — ровно, глубоко, — как капли воды падают в невидимый водоём, как моё сердце колотится где-то в горле, и я понимала, что этот момент, эта темнота, эта близость становятся ещё одной гранью нашего странного, напряжённого танца, который мы вели с самого первого дня. Тропа расширилась, и мы вышли к небольшому, круглому озерцу, вода в котором была такой прозрачной, что я видела каждый камешек на дне, каждую неровность, каждую маленькую рыбку, которая проплывала мимо, сверкая серебристой чешуёй. Свет от фонарика отражался от поверхности, создавая причудливые, танцующие блики на стенах, и я замерла, чувствуя, как красота этого места сжимает мою грудь, как она заставляет меня забыть обо всём, кроме этого момента, этого мужчины, этого водоёма, который, говорят, исполняет желания. Я стояла и смотрела на воду, на эти мерцающие блики, на то, как свет скользит по его лицу, делая его черты ещё более резкими, ещё более красивыми в этом полумраке. — Красиво, — сказала я тихо, боясь нарушить тишину. — Да, — ответил он, но я заметила, что он смотрит не на озеро, а на меня. — Очень. Я почувствовала, как мои щёки начинают розоветь, и быстро отвела взгляд, уставившись на воду, на камни, на что угодно, только не на него. — Ты часто бываешь в таких местах? — спросила я, чтобы нарушить тишину, которая снова становилась слишком плотной, слишком интимной. — В пещерах, горах, всяких... природных достопримечательностях? — Не часто, — он пожал плечами, и я услышала, как его голос эхом отражается от стен. — Работа отнимает много времени. Но когда выпадает возможность, стараюсь выбираться. На Бали я впервые, если честно. До этого был в основном в Европе. — А я никогда не была за границей, — сказала я, и мои слова прозвучали тихо, почти испуганно, будто я призналась в чём-то постыдном. — До этого дня. Он повернулся ко мне, и я увидела, как его брови чуть приподнялись. — Серьёзно? — Да, — я кивнула, чувствуя, как мои пальцы теребят край блузки. — Не было денег. И времени. И... не знаю. Как-то не сложилось. Он молчал несколько секунд, и я боялась поднять на него глаза, потому что думала, что увижу там жалость или снисходительность. Но когда я всё же посмотрела, я увидела только спокойное, тёплое внимание. — Ну, теперь ты здесь, — сказал он, и уголок его рта чуть приподнялся. — Первый раз за границей, и сразу Бали. Неплохой старт. — Да уж, — я усмехнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Могло быть и хуже. Он усмехнулся, и мы снова замолчали, но эта тишина уже не была тяжёлой. Она была спокойной, почти уютной, будто мы сидели не в подземной пещере на другом конце света, а на старой, знакомой скамейке в парке, и у нас было всё время в мире, чтобы просто стоять и смотреть на воду. — А ты? — спросила я, нарушая тишину. — Где тебе понравилось больше всего? Из того, где ты был? Он задумался, провёл рукой по волосам, и я заметила, как напряглись мышцы его плеч, когда он поднимал руку. — Сложный вопрос, — сказал он наконец. — В каждой стране есть что-то своё. В Италии — еда и архитектура. В Норвегии — фьорды, они нереальные, как из другого мира. В Японии — отношение к деталям, ко всему этому... порядку и красоте. Но чтобы выделить что-то одно... Он замолчал, и я смотрела на его профиль, на то, как свет от водорослей падает на его скулы, как его губы чуть сжаты в раздумье, и думала о том, что он, наверное, видел столько всего, а я — почти ничего, и между нами огромная пропасть из опыта, стран, впечатлений, и ещё из чего-то, чему я не могла подобрать название. — Наверное, Исландия, — сказал он наконец. — Там чувствуешь себя маленьким. В хорошем смысле. Как будто ты не центр вселенной, а просто... часть чего-то большого. Это отрезвляет. Я кивнула, хотя не совсем понимала, о чём он говорит. Я никогда не чувствовала себя частью чего-то большого. Я всегда была сама по себе, в своей маленькой комнате, со своими маленькими проблемами, со своими маленькими мечтами. — Я бы хотела увидеть северное сияние, — сказала я тихо, почти шёпотом. — Один раз. Хотя бы один раз в жизни. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то тёплое и одновременно печальное. — Увидишь, — сказал он. — Обязательно. Мы стояли у подземного озера, и я смотрела на его отражение в прозрачной, как слеза, воде. Свет от фонарика падал на стены, и фосфоресцирующие водоросли начинали светиться ярче, будто чувствуя наше присутствие. Я сделала шаг к воде, сама не зная зачем, и мои пальцы коснулись холодной, гладкой поверхности. От этого прикосновения по руке пробежали мурашки, совсем не похожие на тот жар, который разливался от его близости, но такие же сильные. — Осторожнее, — снова сказал он, и его голос был хриплым, низким, но он не тронул меня, не схватил за локоть, как делал раньше. Он просто стоял рядом, такой большой, такой напряжённый, и я чувствовала, как ему тяжело сдерживаться, как его пальцы сжимаются в кулаки. — Здесь скользко, — добавил он, словно оправдываясь за свою неподвижность. — Я в порядке, — ответила я, хотя это было не совсем правдой. Я не была в порядке. Я была на грани. Я смотрела на воду, на маленькую рыбку, которая замерла у моего пальца, не боясь меня, доверчивая, как и я сама, позволившая себя завести в это странное, безлюдное место. И тут я услышала, как он шагнул ближе. Всего один шаг. Но я ощутила его кожей, затылком, каждым нервом, натянутым до предела. — Помнишь, я говорил про проход? — спросил он, и я кивнула, чувствуя, как его рука ложится мне на плечо, чуть сжимая, лишь на секунду, будто он собирал все свои силы, чтобы не сделать ничего больше. — Он там, — он указал на узкую расщелину в стене, такую маленькую, что, казалось, туда может пролезть только ребёнок. Или очень худой взрослый. Или двое, прижавшись друг к другу. — Ты хочешь туда залезть? — спросила я, и в моём голосе прозвучал вызов, смешанный со страхом. И с тем самым пьяным, нелогичным весельем, которое иногда прорывалось сквозь панику. — Не хочу, — честно ответил он, и я рассмеялась. — Но если мы здесь, то почему бы и нет? Говорят, там настоящее озеро с подземным течением. Вода ледяная, чистая, как слёзы. — Ты пьян, — сказала я, поворачиваясь к нему, и наши лица оказались слишком близко. Я видела каждую ресницу, каждую царапинку на его подбородке, крошечную каплю пота, застывшую на верхней губе. — Трезвее некуда, — ответил он, и его дыхание обожгло мой рот. — Просто... не хочу упустить момент. — Какой момент? — спросила я, чувствуя, как его рука на моём плече становится тяжелее, как он тянет меня к себе, невесомо, почти незаметно. — Момент, когда я смогу доказать тебе, что помогать — это не страшно, — сказал он. — Пойдём. Я пролезу первым, протяну тебе руку. Мы просто посмотрим. Без подвигов. Он снова отстранился, давая мне пространство для манёвра, и начал протискиваться в узкую щель. Я смотрела, как его широкие плечи застревают в проходе, как он изворачивается, как ткань его рубашки трется о камни, и не могла отвести взгляд. Он был так силён и так неуклюж одновременно, так бесконечно сексуален в своей обычной человеческой беспомощности. — Застрял? — спросила я, сдерживая смех. — Ничуть, — донеслось из темноты. — Просто... оцениваю обстановку. Я услышала его возню и через минуту увидела его руку, протянутую ко мне из темноты. — Давай. Тут немного тесновато, но я держу. Я вложила свою ладонь в его, чувствуя, как его пальцы сжимаются вокруг моих, горячие и сильные. Он потянул меня вперёд, и я полезла в эту дыру, прижимаясь грудью к холодным камням, чувствуя, как моя блузка трется о шершавую поверхность, как где-то внизу журчит вода, как его дыхание смешивается с моим в этом тесном, тёмном пространстве.